Читаем Становление полностью

Но уже давно главное место в жизни Кано стала занимать иная школа – спортивная школа Кито-рю и ее сэнсэй Икубо Цунэтоси. Икубо – бывший самурай, долгое время вел занятия по джиу-джитсу в Сегунате. Новый ученик перенял у него не только изящество и точность движений, но и упорство, жизнестойкость: старый самурай жил в бедности, но хранил верность любимому единоборству и не соглашался ради денег делиться с кем попало секретами своего мастерства.

Тренируя своего прилежного ученика, сэнсэй Икубо Цунэтоси, как величайшую тайну, поведал Кано, что в основу принципов Кито-рю положены два секретных древних трактата, ставших известными основателю школы – монаху Такуану. Труды эти невелики по объему, но, по преданию, содержат важнейшие принципы боевых единоборств и касаются практики буддийской психотехники дзен, которая позволяет добиться поразительных результатов в концентрации сил и самовнушении.

Тренер рассказал Кано, что по теории Такуана истинная мудрость заключается в неколебимой твердости духа и в том, чтобы сконцентрировать волю на интуитивном, сверхчувственном восприятии действий противника. «Эту способность можно и должно в себе развивать, – учил сэнсэй. – Такуан говорит, что залог победы в высшей свободе движений, а необходимое условие такой свободы – «пустота» духа, его ненаправленность ни на что». Ничем посторонним не замутненный «дух-разум» становится сверхвосприимчивым к окружающему. Это происходит на уровне интуиции.

Кано увлеченно слушал рассказы сэнсэя Икубо Цунэтоси, с радостью узнавая в них то Кодекс самураев, по которому его воспитывали, то наставления отца по каллиграфии, то любимую книгу – «Хагакурэ» Дзете Ямамото.

Усваивая практику медитации и самовнушения, изучая древние рукописи, Кано все чаще задумывался о том, что обращение к древним истокам силы духа, в сочетании с укреплением физического здоровья людей и овладением практикой активной медитации, могло бы стать подлинно национальной идеей для нового общества.

Уже через год требовательный и даже жесткий наставник с поклоном сказал Кано: «Больше мне учить вас нечему».

– Здесь мы, пожалуй, остановимся на сегодня, – сказал Николай Васильевич. – Сознаюсь, я приустал. Да и предмет дальнейшего разговора слишком важен: давайте-ка вернемся к нему на свежую голову. А пока, наверное, еще по чашечке – теперь вашего целительного чаю, с медком. И, разумеется, за чаем я готов ответить на ваши вопросы и вообще обменяться мнениями.

Вопросы, конечно, у меня были, но не хотелось утомлять ими не совсем здорового человека. Поэтому я заговорил о том, что первым пришло мне в голову:

– А вы заметили, Николай Васильевич, что во всей этой истории (я говорю о предмете наших бесед в целом) есть какая-то странная магия числовых совпадений?

Он вопросительно поднял брови:

– Что, собственно, голубчик, вы имеете в виду?

– Ну, к примеру, год прибытия святителя Николая в Японию и год рождения Дзигоро Кано один и тот же – 1860-й. Или еще – у вас, у Василия Сергеевича Ощепкова и у Дзигоро Кано именно на одиннадцатом году жизни происходят, как сейчас выражаются, судьбоносные перемены: семья Кано меняет свое социальное положение и переезжает в Токио, а вы с Васей Ощепковым осиротели, и это тоже во многом определило ваше будущее.

– Что я, несомненно, вижу, – засмеялся Николай Васильевич, – так это то, что вы глубоко заинтересованы, увлечены и во всяком совпадении готовы видеть руку Провидения.

А впрочем, – продолжал он, помолчав, – может быть, вы и правы. И есть во всем этом какая-то закономерность или, если хотите, знак. Только мы пока не можем понять, что он означает. Может быть, поймем со временем. А может, это понимание нам и не дано…

Я не стал больше утомлять моего гостеприимного хозяина и распрощался с ним, пожелав ему скорого выздоровления и договорившись о следующей встрече.

Тяжелая дверь мурашовского особняка захлопнулась за мной, и я остался один в промозглой темноте ночной улицы. Мне почему-то хотелось пройтись именно пешком – может быть, лучше думалось на свежем, солоноватом прибалтийском ветру. Мокрые стволы деревьев поблескивали в тусклом свете фонарей. Меж ними клубился легкий туман.

Череда совпадений, вдруг представших передо мною сегодня, по-прежнему занимала меня. Но я еще не знал, что, приметив эту случайность (или все-таки закономерность?), я вступаю на далеко уходящую дорогу, что я нащупал, можно сказать, метод работы над своим повествованием. И еще раздумывал я в тот вечер о скорой встрече с преосвященным Кириллом, обещавшим снабдить меня новыми материалами о деятельности святителя Николая в Японии.

Теперь это было тем более интересно, что обращение отцом Николаем первых японцев в христианство совпадало по времени с началом событий, известных в истории как «революция Мэйдзи» – то есть с тем самым крушением трехсотлетнего сегуната, о котором толковал мне нынче Николай Васильевич.