Читаем Становление полностью

Душевная эта ссадина болела даже тогда, когда он уже взрослым узнал все обстоятельства встречи своих родителей и то, почему таким «ненастоящим» оказался в глазах людей и закона их брак. Может быть, поэтому на первый взгляд казался он таким сдержанным и как бы отстраненным, особенно с малознакомыми людьми.

Таким показался он и мне, когда я впервые, еще, можно сказать, мальчишкой, встретился с ним…

* * *

– Так вы встречались с Василием Сергеевичем! – воскликнул я и, наконец, не удержавшись, задал давно мучивший меня вопрос: – Сколько же вам тогда было лет?

– То есть вы хотите спросить, сколько мне сейчас, – засмеялся Николай Васильевич. – Ценю вашу деликатность, но я не дама и потому отвечу прямо: скажем, за восемьдесят. А тогда я был совсем еще юнцом, хотя многое было уже пережито: немилостиво, без всяких скидок на возраст, отмеривала мне жизнь и обретения, и потери… Ну да на все Господня Воля… Продолжать ли?

Я горячо согласился.

* * *

Итак, я впервые увидел его, когда ему было, наверное, около тридцати пяти лет… Впрочем, мне, юнцу, он показался гораздо старше. Я расскажу вам, расскажу все, что знаю о нем – понимаю, что встретил благодарного слушателя. Но сейчас позвольте мне только объяснить, какие отношения у меня сложились с Василием Сергеевичем и почему он впоследствии иногда был откровеннее со мной, чем с другими своими учениками.

Дело в том, что наши судьбы были отдаленно схожи: я тоже остался сиротою, даже в более раннем возрасте, чем он. Тогдашняя моя фамилия была другой. Мои родители, люди далекие от политики, глубоко религиозные, не сразу разобрались в бурных событиях революции на Дальнем Востоке, когда власть менялась буквально через недели. Мой отец, мелкий чиновник какой-то торговой компании, вместе со всей ее конторой, а также моей матерью и мною, шестилетним, вслед за остатками разбитой армии Колчака доотступался до Владивостока.

Не исключено, что дело кончилось бы чем-то вроде Харбина, и быть бы мне русским эмигрантом до незапамятных времен, да отца на этом горьком беженском пути подстрелили не то японские солдаты, не то пьяные семеновцы. Мать вскоре умерла: или с горя, или от беспомощности и недоедания приключилась с ней скоротечная чахотка… Мы самым настоящим образом бедствовали – ей все не удавалось найти работу. Случилось это незадолго до того, как Красная Армия и партизаны Приморья вошли во Владивосток.

* * *

Я, в сущности, был беспризорником, когда меня приютила семья владивостокского священника – отца Алексия. Это был добрый и очень терпеливый человек – он с каждым днем словно счищал с меня коросту бродяжничества и озлобления, возвращая мне и память, и молитвы детства.

Сколько раз убегал я от него и снова возвращался – не от голода, не от бесприютности: тянуло к тихой его доброте, душевности, какой-то удивительной ясности. Он вовсе не был простаком – мои мальчишечьи грехи он, казалось, видел насквозь еще тогда, когда я только замышлял их. И покаяние искреннее тоже очень строго отличал от наспех проговоренных просьб о прощении.

Он неизменно брал меня с собою в церковь, и я сам не заметил, как перестал разглядывать молившихся и наблюдать за возней птах, залетавших под купол. Высокие голоса певчих и возгласы дьякона словно возвращали меня в то время, когда рядом со мной во время службы была мама, и я слышал шорох ее шелкового платья, когда она поднимала руку, чтобы сотворить крестное знамение. Наконец настал день, когда я расплакался – впервые с тех пор как осиротел.

Отец Алексий дал мне выплакаться, а потом сказал:

– Ну будет, Николушка. Заплаканные очи не могут видеть ясно. А тебе в жизни надо смотреть в оба. Люди тебе будут попадаться разные. Беги от тех, кто захочет забрать над тобой власть хитростью или ложной жалостью. Только на Господа пусть будет твое упование. И учись защищать себя – добро должно быть сильным.

* * *

Сколько раз я потом вспоминал эти слова! Может быть, благодаря им и заняла в моей жизни такое место спортивная борьба. И не только спортивная – я ведь и боевым видам единоборств неплохо обучен. Ну а тогда – в детстве… многое пропускалось мимо ушей. Но в душе, как видите, все же осталось.

Отец Алексий на всю жизнь заложил во мне прочную нравственную основу, и даже тогда, когда жизнь, казалось, отводила меня от веры, Заповеди Божий оставались законом моего бытия. И как же горько я каялся, когда обстоятельства оказывались сильнее меня…

Когда красные вошли во Владивосток и там установилась советская власть, я, как и большинство мальчишек, буквально заболел военной романтикой: мы бегали за полковыми оркестрами, ошивались на митингах, болтались возле штабов.

Кстати, уже тогда мы могли бы встретиться с Василием Сергеевичем. Да очень уж разнились мы по возрасту и по интересам, вряд ли он мог тогда как-то заметить меня и, тем более, заинтересоваться мною. Хотя, как потом оказалось, по странному стечению обстоятельств он одно время разыскивал во Владивостоке именно меня… Знать бы мне об этом! Но о том, как мы встретились, я расскажу потом.

* * *