В каком-то глупом ток-шоу, что часто идут у меня на кухне в фоновом режиме, я услышала, что кровоточащие душевные раны не заживают, сколько бы времени не прошло, а разбитое сердце никогда больше не получится сделать цельным. С экрана телевизора красиво звучало, но разве можно думать о ранах или разбитом сердце, когда у тебя на руках орет от голода новорожденный ребенок, а тебе всего девятнадцать, ты одна в Москве, у тебя нет работы, нет денег и не к кому обратиться? В этот момент не имеет значения ничего: ни то, что происходит вокруг тебя, ни то, что внутри тебя. Я тогда просто знала, что должна выжить, должна выкарабкаться, должна построить нормальную жизнь, в которой у нас с сыном будет своя крыша, место, где мы укроемся от непогоды и нелюбви. А нелюбовь от любви отличается не оттенками чувств, а только поступками.

Мой отец никогда не совершал ради меня поступков. Но язык не поворачивался назвать его плохим отцом. Странно было сейчас думать о нем. Матери и вовсе не было в моей жизни много лет. Иногда я думала, что ее у меня попросту не было. Если бы не детские воспоминания, я бы могла убедить себя, что меня подбросили на эту планету как мальчика-звезду, которого нашли в зимнем лесу дровосеки. В каком-то смысле, меня тоже нашли. Только не в лесу, а на скамейке и не дровосеки, а летчики. Каждый раз, когда я смотрела на фотографию с Колей, где он в форме пилота нежно обнимал меня за плечи, а я была уже такая большая, что живот буквально еле помещался в кадр, я испытывала нежность вперемешку с тихой грустью. Тимур, Коля, Лариса и Кирилл Павлович были главными и единственными родными людьми в моей жизни. Интересно, какой могла бы быть эта жизнь, если бы Коля остался жив?

Телефон на тумбочке моргнул и высветил сообщение от сына: “Мам, меня не жди, я останусь ночевать у Ванька. А завтра мы с ним сразу в универ на пары и дома буду к вечеру. Нужно будет обсудить мой ДР. Поговорили с ребятами, они предлагают вместе съездить на дачу к Ване в этот день. Ванины родители – за. Ты ж не будешь против?”

“Хорошо, завтра обсудим, спокойной ночи.” – написала я уклончиво, чтобы пока не давать ответа. Остаться в день рождения Тимура совсем одной было бы невыносимо, но парню исполнится девятнадцать через пару дней и вряд ли я могу обижаться на него за то, что он хочет встретить праздник с ребятами с курса. У меня не было нормальной студенческой молодости, пусть у него хотя бы будет по-другому. Мне нравилось, что у них дружный курс, но с того момента, как студенческая жизнь ворвалась в наш уютный мирок, временами, когда Тимур оставался ночевать у друзей, мне было не по себе и одиночество накатывало с новой силой, заставляя вспоминать, что в свои тридцать восемь, мне даже позвонить некому, кроме Ларисы. Но сейчас уже звонить поздно и Ларисе, да и глаза буквально закрываются. Обсудим с ней, что делать завтра. Ее девочки-двойняшки были на год старше и Лариса все, что могло случиться у меня с Тимуром, все это проходила, да к тому же в двойном формате. Поэтому она была моим главным консультантом в семейных вопросах. Вряд ли я могу запретить Тимуру встречать день рождения с друзьями. Просто надо договориться на этот день с Ларисой, чтобы она тоже осталась у меня. Муж ее Павлик скорее всего поворчит, как обычно, но как-то справится с девчонками. А мы с Лариской устроим себе праздник, она же крестная, как-никак. Засыпая, я на всякий случай проверила будильник, который много лет был включен на одно и то же время и убедившись, что он стоит по-прежнему на 7.40 смело врезалась в мягкость подушки и улыбнулась, погружаясь в сон.

В 6.00 я проснулась от вибрирующего на тумбочке мобильника. За окном было темно и желудок скрутило от дурного предчувствия. Тимур! – мысленно я почти закричала, хватая спросонья телефон, но звонок был от Ларисы. Трясущимися руками я постаралась ответить подруге, которая за девятнадцать лет дружбы никогда не звонила мне в такое время, но телефон выскочил из рук и теперь вибрировал где-то под кроватью. Нащупав впотьмах выключатель, я включила ночник и пошарила рукой под кроватью. Телефон больше не звонил, но я уже знала, что случилось что-то непоправимое. На экране было уведомление о новом сообщении от Ларисы Кравцовой. Я открыла его и слезы потекли из глаз сами. Всего три слова: “Кирилл Павлович умер”.

<p>Глава 2. Неожиданные открытия</p>

Я стояла у кухонного окна и смотрела, как капли дождя медленно сползают по стеклу. Плакать больше не хотелось. Казалось, все слезы выплаканы за последние полтора часа. Кирилл Павлович, такой близкий и родной… Он всегда был рядом со мной, ненавязчиво и тихо поддерживая, направляя, просто помогая. Перед глазами возникла его озорная улыбка и наша бессмысленная недавняя беседа:

– Ну что, Даша? На море тебя что ли отправить?

– Кирилл Павлович, ну какое море? У нас столько работы!

– Да, работы много. Жить вот только когда будем? Работаем, работаем… Вот смотри, уже даже Марина Высоцкая на море! А мы с тобой все сидим на фабрике.