Читаем Сталинград полностью

Офицеры же пытались по возможности избегать моральных исканий и каких-либо сомнений. Вместо этого они сосредоточились на необходимости укрепления военного порядка и дисциплины. Однако те, кто еще сохранял веру в соблюдение «правил войны», приходили в ужас от поведения солдат. К сожалению, инструкции с призывом соблюдать законность давали очень слабый эффект. «Допросы и расследования должны заканчиваться освобождением пленного либо заключением его в концлагерь, – указывалось в приказе по 371-й пехотной дивизии. – Никого нельзя казнить без соответствующего приказа старшего офицера».

Командиров также приводили в отчаяние масштабы грабежей, учиняемых солдатами. Только немногие покупали продукты и другие товары у местных жителей за деньги, большинство предпочитало отбирать все необходимое. Происходило это главным образом еще и потому, что германское правительство установило солдатам крайне скудные рационы питания. «Солдаты опустошают огороды и вообще берут все, что под руку попадется, – писал в своем дневнике летом 1942 года один офицер из 384-й дивизии во время наступления на Сталинград. – Забирают даже домашнюю утварь – стулья, горшки, кастрюли. Это просто скандал! Против этого выпускаются суровые приказы, но едва ли обычный солдат станет себя слишком сдерживать. Часто его заставляет так поступать элементарное чувство голода». Это было особенно серьезно для страны с таким климатом, как Россия. Лишение продовольственных запасов с приходом зимы обрекало на голодную смерть гражданское население.

Нацистская доктрина «расовой» войны на Восточном фронте находилась в противоречии с нормами международного права. И ужасная правда состояла в том, что, поддерживая ее или, по крайней мере, терпимо относясь к ней, многие офицеры едва ли осознавали, что тем самым армия была обречена превратиться в преступную организацию. Нежелание генералов протестовать против человеконенавистнических приказов нацистской верхушки только лишний раз демонстрировало полное отсутствие у них чувства офицерской чести или гражданской ответственности. Если угодно, это явление можно назвать «моральной трусостью». И чисто человеческая храбрость тогда вовсе не требовалась, ибо на ранних стадиях русской кампании 1941 года нацисты вряд ли осмелились бы применить к старшим офицерам более суровую меру, чем отстранение от должности.

Умение Гитлера манипулировать своими генералами было просто сверхъестественным. Хотя большинство генералов в 6-й армии не были убежденными нацистами, они тем не менее сохраняли лояльность к фюреру или старались казаться лояльными. Например, письмо, написанное 20 апреля, обязательно содержало поздравления «с днем рождения фюрера», а открытки подписывались фразой:

«Да здравствует фюрер!» Впрочем, совершенно очевидно, что имелась возможность сохранить личную независимость и собственную карьеру, и не увлекаясь политическими призывами. Так, генерал Карл Штрекер, командир 11-го корпуса и храбрый старый вояка, никогда не скрывал своего отношения к режиму. Его приказ-обращение к солдатам содержал такие слова: «Вперед, с Богом! Победа – вот наша вера. Хайль, мои храбрые воины!» Но что более важно, он лично запретил подчиненным выполнять преступные приказы «сверху», а однажды даже специально проехал по войскам, чтобы убедиться, что все офицеры его поняли. Своим начальником штаба он сделал Гросскурта, и, забегая вперед, заметим, что именно они вдвоем и руководили в Сталинграде последним очагом сопротивления окруженной 6-й армии, сохранив при этом верность воинскому долгу, а отнюдь не фюреру.

Вопреки всем военным законам сдача в плен вовсе не гарантировала красноармейцам сохранение жизни. На третий день после начала вторжения на Украину командир разведроты 9-й танковой дивизии Август фон Кагенек увидел из орудийной башни своего бронетранспортера «мертвых людей, уложенных в аккуратный ряд под деревьями вдоль проселочной дороги. Все лежали в одинаковом положении – лицом вниз». Совершенно очевидно, что они были убиты не в бою. Нацистская пропаганда, постоянно насаждавшая в войсках культ первобытного насилия, призывала солдат вермахта уничтожать врагов всех до единого, в то же время напоминая им, что они храбрые германские воины. Однако эта же пропаганда порождала и культивировала определенные страхи. Все вместе это создавало такую эмоциональную гамму, которая обладала поистине огромной разрушительной силой. Самым большим страхом, взлелеянным у солдат геббельсовской пропагандой, был страх оказаться в плену у русских. Тот же Кагенек признается: «Мы боялись. Боялись попасть к русским в лапы, так как они, несомненно, жаждали отомстить за наше внезапное нападение».