Читаем Сталинград полностью

Солдаты и офицеры немецких частей, оставшихся на правом берегу реки, гадали, удастся ли им выбраться из западни. В дневнике артиллериста, о котором мы уже упоминали, есть такая запись: «Идем прямо к Дону. Что будет с нами? Удастся ли нам прорваться и соединиться с главными силами? Цел ли еще мост? Долгие часы напряженного ожидания и тревоги. Слева и справа нас прикрывают сторожевые отряды. Сама дорога напоминает передовую. Наконец Дон! Мост на месте. Прямо камень с сердца! Занимаем новые огневые позиции, и тут же следует атака русских. Их кавалерия переправилась через Дон, немного южнее нас».[625]

«Пришлось взорвать несколько танков, – свидетельствовал позднее один ефрейтор. – У нас не было для них горючего…»[626] В 14-й танковой дивизии теперь было всего 24 машины, поэтому все оставшиеся не у дел экипажи реорганизовали в пехотную роту. Старшие офицеры были близки к отчаянию. Рано утром 23 ноября князь цу Дона-Шлобиттен, начальник разведки 14-го танкового корпуса, случайно услышал разговор генерала Хубе и его начальника штаба полковника Тунерта. После слов «последняя надежда» и «пуля в висок»[627] он понял, что надежды на спасение нет…

Температура резко понизилась. Земля промерзла, и при минометном огне ее комья стали опасны не меньше осколков. И все же главной проблемой являлась не замерзшая земля, а замерзшая вода. Сильные морозы означали то, что вскоре Дон перестанет быть для противника труднопреодолимой преградой. И действительно, следующей ночью советская пехота спокойно перешла через реку в районе Песковатки. Рано утром на следующий день больные и раненые в госпитале проснулись от взрывов минометных мин и треска автоматных очередей. «Все носились будто обезглавленные куры, – рассказывал потом фельдфебель из ремонтной бригады, больной желтухой, – тот самый, которому после того, как он не нашел свободного места, пришлось провести ночь на улице. – Дорога забита техникой, кругом рвутся снаряды… Тут и там горят подбитые машины… Тяжелораненых вывозить не на чем – нет грузовиков. Роте, собранной в спешке из солдат разных частей, удалось остановить русских на самых подступах к госпиталю».[628]

Вечером того же дня штаб 14-го танкового корпуса получил приказ уничтожить «…все снаряжение, документы и транспорт, не являющиеся абсолютно необходимыми».[629] Корпусу надлежало переправиться через Дон и отойти к Сталинграду. К 26 ноября единственными соединениями 6-й армии, которые оставались на правом берегу Дона, были 16-я танковая дивизия и часть 44-й пехотной. Ночью они переправились через реку по мосту в Лучинском – тому самому, по которому 16-я танковая шла 12 недель назад во время наступления на город на Волге.[630]

Отход прикрывала рота 64-го гренадерского полка под командованием лейтенанта фон Мутиуса. Она должна была оборонять мост и пропускать отставших от своих частей солдат до половины четвертого утра. Потом 400-метровый мост через Дон следовало взорвать. На исходе обозначенного времени молодой горячий Мутиус сказал своему старшему товарищу – оберфельдфебелю Вальраву, что очень горд тем, что станет «последним офицером вермахта, который пройдет по этому мосту».[631] После того как все гренадеры оказались на левом берегу реки, саперы взорвали мост, и 6-я армия оказалась запертой между Доном и Волгой.

Успешное наступление укрепило у солдат и офицеров Красной армии веру в победу над врагом. «Мы начали бить немцев, и настроение теперь совсем другое, – писал 26 ноября жене один боец. – Будем давить гадов и дальше. Мы взяли много пленных, и времени отправить их в лагерь не было. Теперь они расплатятся за нашу кровь, за слезы нашего народа, за насилия и грабежи. Я получил зимнее обмундирование, так что обо мне не беспокойся. У нас все хорошо. Скоро мы победим, и я вернусь домой, а пока посылаю тебе пятьсот рублей».[632] Бойцы, поправлявшиеся в госпиталях после ранений, полученных до начала наступления, горько сожалели о том, что не могут принять участие в боях. «Там идут сильные бои, а я валяюсь здесь и все пропускаю»,[633] – сетовал в письме к жене раненый красноармеец.