Читаем Сталин полностью

Вождь пришел к выводу, о котором сказал 2 июня 1937 года на расширенном заседании Военного совета: «Хотели из СССР сделать вторую Испанию…»³⁰³

Он нашел нужную формулу, убедившую его в оправданности репрессий. Это означало: вы нам «вторую Испанию», а мы в ответ уничтожим вашу «пятую колонну».

Спустя девять лет, размышляя в кругу членов Политбюро над итогами закончившейся Великой Отечественной войны, Сталин неожиданно признался: «Война показала, что в стране не было столько внутренних врагов, как нам докладывали и как мы считали. Многие пострадали напрасно. Народ должен был бы нас за это прогнать. Коленом под зад. Надо покаяться»³⁰⁴. Это признание переворачивает традиционное представление о 1937 годе как символе расчетливой и жестокой политики. Сталин понял, что ошибся. Возможно, к нему во сне приходили тени расстрелянных и мучили его неизвестными нам беседами.

Но ведь «испанское зеркало» реально существовало!

Как вспоминал в беседе с автором этих строк Ф. Д. Бобков, в 1930-е годы в СССР действовала сеть сторонников Троцкого, члены которой постоянно обменивались информацией, передавали своему лидеру сообщения, закладывая их в почтовые посылки (это были детские тряпичные куклы) и даже вели агентурное наблюдение за работниками НКВД. Руководила этой подпольной работой жена И. Н. Смирнова, Александра Сапронова. В 1950-е годы, уже после смерти Сталина, Ф. Д. Бобков встречался с ней, и она все подтвердила.

Даже вполне независимый свидетель, посол США Д. Дэвис, присутствовавший на судебном заседании по делу «параллельного центра», сказал зарубежным корреспондентам: «Они виновны. Я был окружным прокурором, и у меня наметанный глаз». В письме Рузвельту он сообщил, что «процесс выявил существование определенного политического заговора, направленного на свержение нынешнего правительства»³⁰⁵. Впрочем, английский посол Чилстон и немецкий — Шуленбург не поверили в существование заговора.

Говоря другими словами, советская политическая реальность была далеко не такой ясной, как это сейчас нам кажется.

Прибавим к характеристике ситуации агентурное донесение ИНО НКВД Сталину из Вашингтона: «21 января 1937 г. помощник госсекретаря США Мур сообщил, что на основании всех данных сохранение мира в 1937 году исключено»³⁰⁶.

В перехваченном в то же время разговоре посла Англии в США Линдсея с Муром британец назвал международное положение очень похожим «на июнь — июль 1914 года». (Как известно, Первая мировая началась 1 августа 1914 года.)

Мир стоял накануне новой войны, и сталинская группа, похоже, была застигнута врасплох надвигающейся бурей.

Орджоникидзе застрелился вечером 18 февраля 1937 года в своей квартире.

На 20 февраля был назначен пленум ЦК, где он должен был выступить с докладом.

Повестка, утвержденная Политбюро 5 февраля, включала:

доклад Ежова «Дело Бухарина и Рыкова»;

доклад Орджоникидзе (по НКТМ), Кагановича (по НКПС), Ежова (по НКВД) — «Уроки вредительства, диверсий и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов»;

доклад Сталина «О политическом воспитании партийных кадров и мерах борьбы с троцкистами и иными двурушниками в парторганизациях».

Если прибегнуть к стилистике того времени, можно сказать: партия объявила боевую готовность.

О серьезности положения свидетельствовало и то, что 7 февраля постановлением Политбюро был переведен на особый режим охраны ряд крупных электростанций.

Прошедший в январе судебный процесс о «параллельном центре» был построен на фактах производственных аварий и катастроф, то есть своим острием нацелен на Наркомат тяжелого машиностроения и Орджоникидзе. Прокуратура СССР в ноябре — декабре 1936 года проанализировала и обобщила все уголовные дела о крупных пожарах, авариях, поставках бракованной продукции. Объективно говоря, картина получилась удручающая. В 1935–1936 годах из 823 человек, входивших в номенклатуру наркомата, были уволены 56, из которых арестованы 34.

Орджоникидзе, вероятно, до конца не понимал, что происходит, и поэтому пытался объяснить Сталину ошибочность карательной политики и придания делу политического звучания.

По-своему он был прав, но не подозревал, что напоминает недавно уволенного наркома Ягоду, который тоже за узким составом троцкистско-зиновьевского заговора не смог разглядеть общей тенденции.

Анализ личного состава НКТМ позволяет сделать вывод о социально-культурных корнях репрессий. Среди работников наркомата были: 71 бывший офицер белой армии, 287 офицеров царской армии, 94 имели судимость за контрреволюционную деятельность, 41 — за должностные преступления; выходцами из семей торговцев и промышленников были 131 человек, из дворян — 131, из семей священнослужителей — 73³⁰⁷.

Орджоникидзе чувствовал, что существует какая-то грань, которую Сталин не должен переступать, и это давало ему силы для полемики. Так, в публичных выступлениях он говорил, что за последние десять лет советские вузы выпустили около ста тысяч инженеров и техников, они «являются плоть от плоти нашими, это наша кровь, наши сыновья, наши друзья, наши товарищи».