Читаем Сталин (Том 1) полностью

В 1928--1929 годах Троцкий пребывает в своеобразной теоретической растерянности. Он скорее склонен принять варварскую "левизну" сталинской группы (ибо ошибочно полагал, что эта левизна навязана борьбой оппозиции и рабочего класса), чем эффективные, по его же собственной оценке, меры выхода из кризиса, предлагаемые "правыми". Мотив? Они вели бы к возврату на капиталистический путь. Но чем дальше, тем больше Троцкий сомневается в возможности скрытого, завуалированного буржуазного переворота-- "термидора". Он все больше склоняется к мысли, что для этого нужен прямой насильственный переворот. Но если это так, то и речь следует вести уже не о "термидоре", а "брюмере", не о "термидорианцах", а о Бонапарте.

Понятие "бонапартизм" у него постепенно вытесняет понятие "термидор". Уже 21 октября 1928 года в качестве возможного контрреволюционного переворота Троцкий рассматривает именно "бонапартистский" вариант. Все это вносило дополнительную теоретическую путаницу. Наконец в 1930 году Троцкий считает необходимым внести ясность. Оппозиция, заявляет он, никогда не утверждала, что контрреволюционный переворот, если бы он произошел, "должен был непременно принять форму термидора, т. е. более или менее длительного господства обуржуазившихся большевиков с формальным сохранением советской системы". Впрочем, при всех метаниях между "термидором" и "бонапартизмом" суть обеих аналогий -- угроза "буржуазного перерождения" -- сохранялась.

Между тем в стране разворачивались процессы, весьма далекие от такого понимания французских аналогий. Процесс "обуржуазивания", как понимал его Троцкий, остановлен. На историческую сцену выступает сталинская "революция сверху". Она похожа скорее на антитермидорианскую "чистку", чем на "термидор". Фактически идет вторая после Октября волна пролетарски-якобинского "поравнения" собственности, в ходе которой на время соединились эгалитарно-уравнительные настроения "низов", развивавшиеся на фоне острого социально-экономического кризиса, и стремление новой советской бюрократии к тотальному огосударствлению -- то есть к реализации своего естественного социального интереса. Эта вторая якобинская волна ударила по обществу уже на нисходящей фазе революции. И если октябрьский удар, приведя к власти широкие массы рабочих и крестьян, расчистил страну от остатков феодализма, то второй удар обрушился на мелких собственников, выросших уже в недрах пореволюционного общества, а главное -- завершил политически реакционный процесс -- отчуждение масс от власти и политики.

Вторая "якобинская волна" как бы ввергла общество в состояние "социальной протоплазмы". Путем насилия она превратила классы и слои нэповского общества в" массу", набросила на них административную удавку, сделала из них работников на службе у государства, политически "атомизированных граждан", которые отличались между собой не столько отношением к средствам производства, сколько доступом к предметам потребления. Все это освящалось необходимостью решения общенациональной задачи -- индустриализации страны, на официальном языке -- "построения фундамента социализма". И только эта задача с грехом пополам и с огромными издержками выполнялась. Все остальные цели, поставленные участниками "великого перелома" перед собой (подъем материального благосостояния народа, достижение социальной однородности общества и т." д.), достигнуты не были. Результаты не оправдали ожиданий.

Нереализованные социальные цели, обманутый энтузиазм одних, неудовлетворенные аппетиты других, разочарование третьих -- все это создало в обществе огромную социальную

напряженность: между "массами" и "аппаратом", между экспроприированными мелкими собственниками и властью, "центром" и "местами", между рабочими и "спецами". В этой ситуации Сталин примеривает на себя мундир советского Бонапарта. Отныне его "бонапартизм" будет держаться на социальных противоречиях, прежде всего противоречиях между "аппаратом" и "массой".