Читаем Сталин и Гитлер полностью

В одной немецкой армейской части, размещенной в Белоруссии в 1941 году, была большая доска, на которой висел лозунг «Русские должны погибнуть, чтобы мы могли жить»¹⁶⁴. Воспоминания солдат о войне на востоке, показывают, что идея удержания «азиатского» врага вдали от Европы, имела такой же резонанс, как и обещания германской модели империи в будущем. Неспособность нанести поражение Советскому Союзу в 1941 году усложнила процесс поддержания общей морали. Геббельс отметил уже зимой 1941–1942 годов резкое снижение настроения народа, который впервые осознал, что стремительные победы первых двух лет войны уже позади: «Беспокойство германского народа по поводу Восточного фронта нарастает… Словами нельзя описать, что наши солдаты пишут домой с фронта»¹⁶⁵. Ко времени поражения в Курском наступлении Геббельс отметил все возрастающий объем писем «с необычной массой критицизма», направленной не только на партийное руководство, но и на самого Гитлера¹⁶⁶. Германская пропаганда в течение 1943 года все больше разворачивалась в сторону тезиса, что Германия ведет крестовый поход против большевизма во имя спасения не только Германской культуры, но и самой Европейской цивилизации. Фанатизм, который демонстрировали немецкие солдаты, члены партии и простые граждане в те месяцы, когда надвигался момент поражения, проистекал из отчаянных усилий, направленных на предотвращение разрушения Германии и поддержания идеи правого насилия против азиатского большевизма, значительно более понятной, чем идея расового разрушения и экономического разграбления, являвшаяся исходной точкой конфликта¹⁶⁷.

Эти различия помогают объяснить, почему Гитлеризм было значительно трудней экспортировать в Восточную Европу, чем Сталинизм. Несмотря на то, что германские войска первоначально были встречены как освободители и на востоке, где в областях, только недавно ставших частью Советского Союза, люди вышли на демонстрации, неся в руках огромное количество плакатов и икон с изображением образа Гитлера, суровое обращение с местными националистами, конфискация хлеба, захват работников, и беспрестанное насилие со стороны оккупантов против мирного населения привели к отчуждению многих потенциальных сторонников, готовых к политическому сотрудничеству. Германские власти почти не предпринимали усилий для того, чтобы показать, что захваченные ими области не были немецкими колониями, форпостами новой Германской расовой империи. Когда Красная Армия вновь заняла оккупированные территории, ее солдат не всегда встречали как освободителей, особенно в тех областях, которые были взяты под советский контроль перед 1941 годом. Но в общем, советские власти могли позиционировать себя как инструмент освобождения, и представить советское присутствие как нечто отличное от германского правления. По окончании войны советские власти установили номинально независимые государства восточной Европы, в которых доминировали местные коммунистические партии, преданные сталинистской модели стремительного роста тяжелой промышленности, общинной формы собственности и одного единственного политического движения. При всех трудностях, характерных для Сталинской системы, культурный авторитаризм, политические преследования и разрушение социальных классов казались совершенно неприемлемыми для революционного государства, «народные демократии» были не колониями, а суверенными государствами. Советская пропаганда придавала большое значение этим различиям. Хотя восточноевропейские страны, возможно, предпочитали полную независимость, условия их существования при Советском доминировании были явно отличными от условий их существования при Третьем рейхе.

Гитлер постепенно пришел к пониманию того, что война была проиграна в течение 1944 и начала 1945 годов. Чем потворствовать своим угрызениям совести он принял логику расового конфликта, которая оставалась центральной для его мировоззрения. Его дарвинистский взгляд на международные дела допускал, что немцы одержат победу, потому что они были по свое природе более достойны этого.

Но он смотрел на саму битву как на естественное условие: «Тот, кто хочет жить, должен воевать, – писал он в 1944 году, – и если кто-то не желает принять вечную борьбу этого мира, тот не достоин жизни»¹⁶⁸. Если это означает поражение, говорил он в ходе одного из вечерних монологов, «тогда, я тоже холоден, как лед: если германский народ не готов вступить в борьбу за свое выживание, пусть будет так: тогда он должен исчезнуть!»¹⁶⁹. Оставаясь верным себе до самого конца, в одном из своих последних записанных разговоров в феврале 1945 года Гитлер вернулся к идее борьбы с мировым еврейством: «это будет означать, что мы потерпели поражение от евреев»¹⁷⁰. В марте 1945 года он отдал приказ приступить к политике «выжженной земли», чтобы не дать возможность одержавшим победу врагам воспользоваться плодами своей победы. Однако эта директива была почти всеми проигнорирована. Со взятием Берлина советскими войсками в мае 1945 года диктатура Гитлера подошла к своему концу.