Читаем Сталин и деньги полностью

В 1917 году Москва кипела и бурлила. Толпы, оживлен­ные и говорливые, переходили от одного оратора к друго­му, заполняя площади и растекаясь ручейками по переулкам. На фронтонах зданий зияли светлые пятна: здесь еще вче­ра торчали бронзовыми бляхами двуглавые орлы. Большую их часть уже выбросили в мусор, но кое-где они валялись на мостовой, и прохожие топтали их перья.

Я радостно и изумленно взирал на окружающее. Рево­люционные речи, возбужденные лица и необычные для меня картины города, во много раз большего, чем провинциаль­ный Клин, производили огромное впечатление.

Я долго бродил по улицам в поисках пристанища. Скром­ные запасы домашней снеди стали подходить к концу. Куда проборщику дорога? Ясно куда — на текстильную фабрику... Нашел земляков. Они свели меня в фабричное правление на Никольскую улицу, затем на Нижнюю Пресненскую — на Прохоровскую Трехгорную мануфактуру. Здесь все напоминало Высоковск — такие же станки, общежития, так же долог трудо­вой день. Но революция внесла новое и за фабричные стены: рабочие держатся с каждым днем все увереннее и увереннее.

Фабрикой управлял холуй миллионера Прохорова Про­топопов. Он и его подручные — несколько служащих из кон­торы — пытались по-прежнему покрикивать на рабочих, од­нако встречали дружный отпор. А однажды возмущенные текстильщики потребовали, чтобы Протопопов и его при­сные унесли ноги, пока целы. Шел апрельский дождь, но тол­па у конторы не расходилась. Председатель контрольной ко­миссии фабрики большевик В. Иванов громко заявил, что первый весенний дождь вместе с дворовой грязью смыл и старых хозяйских слуг. В дальнейшем мы их уже не видели.

Эту комиссию избрали сами рабочие. С самого начала в ней задавали тон большевики, хотя на Трехгорке, особенно в фабричном комитете, преобладали эсеры и меньшевики. Уда­лось, правда, провести заместителем председателя фабкома большевика С. Малинкина. С уважением слушали рабочие и секретаря фабричной большевистской ячейки Г. Романова. Тем не менее эсеры и меньшевики навязывали свою линию и только под напором рабочих соглашались конфликтовать с хозяевами. Для меня вопрос «с кем идти?» был ясен. Я с теми, кто от начала и до конца защищает интересы пролетариев.

Силу коллектива Прохоров почувствовал довольно ско­ро. Должно быть, он уже тогда понял, что прежние времена ушли безвозвратно. Однако усваивал уроки изменившейся жизни не только фабрикант, но и новички вроде меня. Уро­вень пролетарской организованности на Трехгорке был не­сравненно выше, чем на Высоковской мануфактуре. Я убе­дился в этом очень скоро.

Примерно в середине весны Прохоров заявил фабкому, что топливо кончается, сырья не хватает и фабрика должна остановиться месяца на два. Рабочие знали, что это неправда, и не дали хозяину затормозить производство. Вопреки мне­нию эсеро-меньшевистского фабкома, который уговаривал рабочих согласиться с Прохоровым, большевики собрали об­щий митинг. На нем-то и выбрали контрольную комиссию для проверки всех складов. Через несколько дней члены комис­сии прошли по цехам и рассказали, что запасов хватит надол­го, что спокойно можно работать. Станки не остановились, а фабриканту пришлось отступить. Еще через месяц мы потре­бовали установления 8-часового рабочего дня. Хозяйские во­пли о том, что производство развалится, никого не испугали. Прохоров категорически отказался согласиться с этим требо­ванием, но 8-часовой рабочий день был установлен явочным порядком. И снова Прохоров отступил.

По мере того как я стал привыкать к Москве, все чаще всплывала в сознании старая мысль: учиться дальше! Ведь я так мало знаю. Не удастся ли попасть в Мануфактурно-техническое училище нашей фабрики? Это училище помещалось в Большом Предтеченском переулке и выпускало техников низших разрядов, специалистов по наладке и ремонту стан­ков и красильной аппаратуры. Директор училища П. Н. Терентьев потребовал рекомендации от фабкома. А там сказа­ли, что я больно горласт: кричу на митингах что надо и чего не надо, да и работаю на Трехгорке совсем мало. Пусть по­учатся другие, кто посерьезнее и поспокойнее. Разобижен­ный, я ушел восвояси, приняв все сказанное только на лич­ный счет. 17-летний парень не смог еще тогда понять, что это жизнь дает новый урок классовой борьбы: как когда-то над­менный англичанин показал мне на дверь, так и теперь эсеро-меньшевистские приспособленцы наглядно демонстриру­ют рабочему, сами того не желая, в какой политической пар­тии следует искать правду.

Летом 1917 года я сблизился с несколькими ребятами, обслуживавшими каландры. Так называли машины, которые прокатывали между валами материю, придавая ей блеск и отпечатывая на ней особый узор. Сильнее других влиял на меня рабочий Лаврентьев. Он содействовал тому, что я начи­нал все лучше разбираться в ходе политических событий. По­добно его машине, он «отпечатывал» на мне узор своих мыс­лей, рассуждений и представлений. Пошевеливая узловаты­ми пальцами, изъеденными анилиновой краской, Лаврентьев внушал мне: