Читаем Сталин полностью

Никакие просьбы о помиловании и справедливости не могли тронуть Сталина. То ли нормальные человеческие чувства – сострадание, жалость, милосердие – были страшно глубоко упрятаны, то ли вместо них в сердце Сталина были «стальные» нити, то ли он считал беспощадность важнейшим атрибутом вождя?..

Сталину докладывали о направленных в ЦК прошениях Н.И. Вавилова, крупнейшего биолога, генетика, ботаника и географа, гордости советской науки. Он знал об аресте М.Е. Кольцова, чьи талантливые репортажи из Испании высоко ценил. Докладывали Сталину и письмо С.П. Королева, находившегося в одном из далеких колымских лагерей. Сколько их было, таких писем! Сотрудники секретариата Сталина анализировали его почту. Иногда ему подавали обобщенную справку, наиболее интересные (по мнению помощников) письма. Эти уникальные, потрясающие документы абсолютно не трогали Сталина. Он полагал, что страдания людей неизбежны. Это как плата за прогресс, за движение вперед, за успехи. Может быть, Сталин вспомнил Шиллера: «Свободным от страданий еще никто не рождался». Но если это неизбежно, то это и естественно…

Великие идеи, их воплощение (в этом Сталин был уверен) требуют самоотверженности, самопожертвования, полной самоотдачи. Без жертв социализм построить нельзя. А поскольку их было так много, Сталин к ним привык. По его указанию никаких обобщающих данных, статистических выкладок о жертвах репрессий в печати не сообщалось. Люди питались слухами и страхами. В общественное сознание, нацеленное на достижение экономических, социальных, культурных вершин, прокрадывался страх. Особенно у тех, кто видел признаки недоверия к себе, угрозу доноса, а стало быть, и расправы. Ведь человека, на которого заводилось «дело», в сущности, уже не было. По сути, страх в этом случае выступал антиподом свободы, ее отрицанием. Люди боялись не потому, что чувствовали за собой какую-то вину, они боялись оказаться жертвой навета, произвола. Те, чьи опасения оправдывались, не могли бы согласиться с Ницше: «Если тебе не удалась жизнь, то, может быть, удастся смерть?» Ведь смысл репрессий был непонятен. Тем и питался страх… Кто-то не пришел на работу. Ночью забрали соседа. Кому-то осторожно говорили: передайте семье, что муж сегодня с завода не придет. То вдруг в школьной библиотеке стали вырывать страницу из учебника… Как будто кто-то невидимый «пропалывал» человеческое поле.

Сталин знал точные данные о масштабах репрессий, и они его не пугали. Но где-то во второй половине 1938 года к нему начали поступать тревожные донесения: поднятые по тревоге две дивизии Киевского военного округа не вышли в назначенное время в заданный район; проектирование химического комбината осуществлено неудовлетворительно; конструкторское бюро по разработке транспортных самолетов запаздывает с выполнением задания… Становилось ясно, что дело не только во «вредителях». Возник огромный дефицит кадров. Страна, народное хозяйство, армия были отброшены не на месяцы, а скорее – на годы назад.

Сталин, как и всегда в таких случаях, нашел «виновного». В данном случае – Ежова. А.С. Яковлев, известный советский конструктор, встречавшийся со Сталиным, вспоминал слова «вождя»: «Ежов – мерзавец, в 1938 году погубил много невинных людей. Мы его за это расстреляли». Арестованным кандидатам в члены Политбюро П.П. Постышеву, Я.Э. Рудзутаку, В.Я. Чубарю, Р.И. Эйхе помимо других преступлений вменялось в вину… «истребление большевистских кадров». Сталин пытался и на этот раз переложить ответственность за террор на других.

«Вождю» доложили письма Постышева, Косиора, Рудзутака, Чубаря, Эйхе, в которых они полностью отрицали свою вину. Прежде чем рекомендовать их для избрания в состав Политбюро, Поскребышев, Мехлис, Ягода, Ежов изучили их родословную до «пятого колена». Это были проверенные люди. Об этом же они писали Сталину в своих предсмертных письмах, говорили на заседаниях неправого суда. Вот что, например, написал Эйхе в своем письме Сталину.

«…Я перехожу теперь к самой унизительной поре моей жизни – к моей действительно серьезной вине перед партией и перед вами. Эта вина – мое признание в контрреволюционной деятельности. Но положение было таково: я не смог вынести тех пыток, которым меня подвергали Ушаков и Николаев, особенно первый из них – он знал о том, что мои поломанные ребра еще не зажили и, используя это знание, причинял при допросах страшную боль – меня вынудили обмануть себя и других (своим признанием)…

Я прошу вас, я умоляю вас вновь рассмотреть мое дело не для того, чтобы пощадить меня, но для того, чтобы разоблачить всю ту гнусную провокацию, которая как змея обволокла теперь стольких людей из-за моей слабости и преступной клеветы. Я никогда не предавал ни вас, ни партию. Я знаю, что гибну из-за гнусной, низкой провокации врагов партии и народа, которую они сфабриковали против меня».