Читаем Сталин полностью

После выступления докладчику посыпались вопросы:

– Можно ли связывать борьбу в теории с политическими уклонами?

– Не только можно, но и обязательно нужно, – поучал Сталин.

– А как насчет «левых»? «Правых» уже касались…

– Формализм выступает под левацкими прикрытиями, – рассуждал генсек, – подает свой материал под левым соусом. А молодежь падка на левизну. А эти господа – хорошие повара.

– На чем следует сосредоточить свое внимание институту в философской области? – следует новый вопрос.

– Бить – главная проблема. Бить по всем направлениям и там, где не били. Гегель для деборинцев – икона. Плеханова надо разоблачить. Он всегда свысока относился к Ленину. И у Энгельса не все правильно. В его замечаниях об Эрфуртской программе есть местечко насчет врастания в социализм. Это пытался использовать Бухарин. Не беда, если где-то в своей работе заденем Энгельса…

Вот так Сталин «наставлял» философов, почти не разбираясь в философии. Главное – «бить»… А какой должна быть марксистская философия, он показал в специальном разделе «Краткого курса» истории партии. Короткие, рубленые фразы делят философию на несколько основных черт, как солдат в шеренге. Ничего больше! Это типичная метафизика, которую Сталин называл диалектикой. Для ликбеза, при наличии и других работ, эта «философская азбука» могла еще как-то сойти. Но самое страшное: после сталинских работ никто уже не смел на эту тему писать. Философам, как и другим обществоведам, оставалось только комментировать, разъяснять, прославлять… Сталинское время – период глубокой стагнации философской мысли. Да только ли философской? Такое участие Сталина в философских дискуссиях характеризовало уровень рациональности его интеллекта.

Известно, что зрелость интеллекта в огромной степени зависит от способностей личности. Особенно способности к активному, творческому отражению объективной действительности. Ум Сталина отражал мир, действительность, естественно, не зеркально, созерцательно, а целенаправленно, если так можно сказать, «выборочно». Он изучал, анализировал все общественные и социальные процессы через призму классовости политических позиций, собственных директив и указаний.

Но вернемся еще раз к его выступлению перед философами. Отвечая на вопросы после своего доклада, Сталин уже решил: надо его указания этим философам закрепить особым решением. И уже в следующем месяце было принято специальное постановление ЦК о журнале «Под знаменем марксизма». Сторонники Деборина, объединявшиеся вокруг издания, были охарактеризованы как «группа меньшевиствующего идеализма».

Ум Сталина, его мышление со временем приобрели, так сказать, «директивный» характер. Он давно усвоил истину, что ум слабеет не от «износа», а «ржавеет» лишь от лености мысли и бездеятельности. Совсем по Шекспиру:

А.П. Балашов рассказывал мне, что Сталин в течение суток перерабатывал колоссальное количество информации: докладов, донесений, справок, телеграмм, шифровок, писем, оставляя почти на каждом документе распоряжения, указания, лаконично выражая свое отношение к самым различным вопросам, которое расценивалось как окончательное решение. Прочитав кипу писем, адресованных ему лично, и набросав на них лаконичные ответы: «Поблагодарите за доброе отношение», «Помогите человеку», «Ерунда какая-то», он нередко выбирал одно-два и отвечал обстоятельно.

Вот письмо от Шнеера из Ленинграда. Старый большевик спрашивает об опасности реставрации капитализма и о том, есть ли уклоны в Политбюро…

Сталин, отрывая лист от большого блокнота, пишет четким, разборчивым почерком:

«Тов. Шнеер!

Опасность реставрации капитализма у нас существует. Правый уклон недооценивает силу капитализма. А левый – отрицает возможность построения социализма в нашей стране. Он намерен провести свой фантастический план индустриализации ценою раскола с крестьянством.

В Политбюро нет у нас ни правого, ни левого уклона.

С ком. приветом.

27. Х.28 г.

И. Сталин».

Документ из 30-х годов. Из дней наивысшего триумфа Стаханова. Он и Грант поставили перед правительством вопрос об «обучении на инженеров и техников», освобождая стахановцев от производства на один-два дня в шестидневку для учебы. Многие поддерживали это предложение. Оно казалось революционным, новым. Писали об этом и в газетах.

Сталин прочел документ и коротко написал:

«т. Орджоникидзе.

Дело не серьезное.

И. Cт.».