Читаем Сталин полностью

Здоровье Ленина резко надломилось в конце 1921 года. Пять месяцев он томился, наполовину отстраненный врачами от постоянной работы, в борьбе и тревоге с подтачивавшим его недугом. В мае 1922 года Ленина поражает первый удар. После заболевания Ленина тот же Зиновьев взял на себя инициативу открытой борьбы против меня. Он рассчитывал, что тяжеловесный Сталин останется его начальником штаба. Генеральный секретарь продвигался в те дни очень осторожно. Массы его не знали совершенно. Авторитетом он пользовался только у части партийного аппарата, но и там его не любили. В 1924 году Сталин сильно колебался. Зиновьев толкал его вперед. Для политического прикрытия своей борьбы Сталин нуждался в Зиновьеве и Каменеве: на этом основана была механика «тройки». Наибольшую горячность проявлял именно Зиновьев: он на буксире тянул за собой своего будущего палача.

В 1926 году, когда Зиновьев и Каменев после трех с лишним лет совместного со Сталиным заговора против меня перешли в оппозицию к аппарату, они сделали мне ряд поучительных сообщений и предупреждений.

– Вы думаете, – говорил Каменев, – что Сталин размышляет сейчас над тем, как возразить вам по поводу вашей критики? Ошибаетесь. Он думает о том, как вас уничтожить, сперва морально, потом, если можно, и физически, Оклеветать, организовать провокацию, подкинуть военный заговор, подстроить террористический акт. Поверьте мне, это не гипотеза; в тройке приходилось быть откровенными друг с другом, хотя личные отношения и тогда уже не раз грозили взрывом. Сталин ведет борьбу совсем в другой плоскости, чем вы. Вы не знаете этого азиата…

Сам Каменев хорошо знал Сталина. Оба они начинали в свои молодые годы, в начале столетия, революционную борьбу в кавказской организации, были вместе в ссылке, вместе вернулись в Петербург в марте 1917 г., вместе придали центральному органу партии оппортунистическое направление, которое держалось до приезда Ленина.

Приезд Ленина помешал Сталину довести свою политику до конца, т. е. до разгрома пролетариата и революции. Впоследствии Сталин в очень двусмысленных выражениях признавал неправильность своей позиции в 1917 г. Но научился ли он чему-нибудь из этого большого опыта? Решительно ничему, отвечает нам на это опыт китайской революции. Власть Гоминьдана Сталин рассматривал не как диктатуру буржуазии, а как власть междуклассового аппарата, в который надо проникать и врастать, чтобы радикализировать власть. Доказательством такого реформистско-демократического понимания природы государства является вся политика Сталина в отношении Гоминьдана. Из бесчисленного количества речей, статей и резолюций, одна другой постыдней, приведем здесь только одну цитату, непосредственно характеризующую сталинское понимание природы государства.

«Несомненно, – писал Сталин во время северного похода Чан Кайши, – что в новых освобожденных провинциях будет создаваться новая власть по типу кантонской власти… И вот задача коммунистов и вообще (?) революционеров Китая состоит в том, чтобы п р о н и к а т ь в а п п а р а т н о в о й в л а с т и, сближать этот аппарат с крестьянскими массами и помогать крестьянским массам ч е р е з э т о т а п п а р а т удовлетворить свои насущные требования…» («О перспективах революции в Китае», с. 52, разрядка моя).

Власть есть аппарат, в который надо проникать, который надо сближать, через который надо действовать. Одно только не сказано: аппаратом какого класса является данная власть? Между тем только с этого вопроса и начинается марксизм. Для марксиста ясно, что пролетариату бессмысленно стремиться проникать в аппарат буржуазной диктатуры и что крестьянство ни в каком случае не может «через этот аппарат удовлетворить свои насущные потребности». В приведенных словах Сталина, повторяющих претворение и развитие его взглядов 1917 года, дано наиболее законченное выражение мелкобуржуазно-демократического понимания природы государства.

23 апреля 1920 года московская организация партии праздновала пятидесятилетие Ленина. Праздник был очень скромный, интимный, причем Ленин появился только на короткое время, решительно отказавшись слушать хвалебные речи, которые произносились в его честь. Среди десятка ораторов был и Сталин. Темой своей речи он, совершенно неожиданно для всех, выбрал ошибки Ленина – тему, малоподходящую к юбилейному торжеству, но очень характерную для Сталина. Его собственные ошибки в 1917 году были еще слишком свежи в памяти; и он чувствовал внутреннюю потребность напомнить партии, что и Ленин небезгрешен. Речь в высшей степени нескладная и угловатая, исходила из «скромности» Ленина, из его готовности признавать свои ошибки.

Что руководило Сталиным – трудно сказать. Во всяком случае, речь показалась всем настолько несообразной, что в «Правде» и «Известиях» на следующий день, 24 апреля, было сказано: «Товарищ Сталин сообщил несколько эпизодов из прошлой совместной дореволюционной работы». И только.