Лицо вождя дернулось, словно от тика. Буря приближалась, тучи бежали уже над степью, сгущаясь, теснясь. В какой-то момент показалось, что само будущее коснулось его Шеи холодными пальцами. Те, кто служит далеким целям Небесного Дома, редко получают за это награду, а уж герои меньше всего. Для них награда — легенда. Он сплюнул в траву.

Вернулся к тому, кто ждал его, закутавшись в накидку. Посмотрел в мерцающие глаза под низко надвинутой шляпой и вдруг понял, что в странной буре, охватившей его сердце, совсем не осталось места для страха.

— Ладно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Пробуждение напоминало веселенькую прогулку по каналу ихелтетского порта на громадном навигационном бакене. Во рту привкус ржавчины, кругом холодная, черная, шумящая вода и где-то далеко впереди, над темной поверхностью дрожащая полоска света. Рингила совсем не удивило, что, ощущая острую, жгучую боль в плече и груди, он совершенно не помнил, откуда она взялась. Сквозь неровное мерцание возвращающегося сознания проступали очертания темной фигуры.

— Ничего ты не понял, отец, — пробормотал он, едва шевеля больной челюстью. — Все вранье… вонючая куча вранья…

И очнулся.

Он лежал на холодном, гладком камне. В темноте. Над головой, на сыром сводчатом потолке, плясал бледный свет. Слева, у полированной каменной стены, стояла темная фигура.

— Зачем ты это сделал?

Странно, но голос донесся справа. Рингил моргнул от боли и неловко приподнялся, опершись на локоть. Боль, выскочив из челюсти, иглой пронзила правую сторону головы. Вслед за ней на него обрушилась память. Схватка… двенда… удар… Он напряг глаза, но рассмотрел только тяжелый скальный потолок и свисающие с него сталактиты.

— Сделал… что? — дрожащим голосом спросил он.

По каменному полу двигались тени. Пол, как и стена слева, был гладко отполирован. Прищурившись, он разглядел сидящую за гранью падающего света фигуру.

— Зачем дрался ты за них? — Голос звучал музыкой — глубокий, мелодичный, вибрирующий, — и слова гулко раскатывались в сумраке, отражаясь от стен. Язык был наомский, но немного непривычный грамматический строй отдавал архаизмом. — Тебя едва не распяли за то, что ты выбрал неподходящего, по их мнению, партнера; а если бы распяли, они наблюдали бы за твоими мучениями, распивая пиво, горланя песни и называя это жертвоприношением. Они жестоки, упрямы, тупы. Их этическое сознание — на уровне обезьяньего, их уровень самодеятельности не выше, чем у баранов. Тем не менее ты воевал на их стороне против рептилий. Почему?

Рингил постарался сесть. Потом попытался заговорить. Закашлялся. А когда отдышался, пожал плечами.

— Сам не знаю, — прохрипел он. — С ними все дрались. Мне просто хотелось славы.

Сухой смех эхом заполнил пещеру. Но вопрос так и повис в наступившей затем тишине, и фигура на камне не шевельнулась, ожидая настоящего ответа.

— Ладно. — Рингил потер подбородок, скорчил гримасу. Прочистил горло. — Времени прошло немало, так что клясться не стану, но, по-моему, из-за детей. Я еще раньше видел пару городов, подвергшихся нападению ящериц. Ты, наверно, знаешь, что чешуйчатые съедают пленных. Для детей хуже кошмара и представить невозможно, чем быть съеденным заживо. Сидеть на цепи, ждать, смотреть, как это делают с другими, и знать, что тебя ждет то же самое.

— Понимаю. Значит, из-за детей. — Сидевший на камне кивнул или просто наклонил голову. Голос его остался мягким, как шелк, но в нем ощущалась пружинистая сила кириатской кольчуги. — Из-за тех самых детей, которые, скорее всего, выросли бы такими же невежественными, жестокими и беспощадными, как и те, кто породил их.

Рингил ощупал ту сторону головы, где боль пульсировала сильнее.

— Да, наверное. Если ставить вопрос так, получается глупо. А что твой народ? Вы едите пленников?

Незнакомец легко и плавно поднялся, словно перетек из одного положения в другое. Даже в темноте Рингил смог оценить его грацию и силу. В следующее мгновение он вышел в круг света.

У Рингила перехватило дыхание.

Звенела от боли голова, горели от ударов меча грудь и плечо, кожа саднила от грязной одежды, и за всем этим висело ощущение страха, но внизу живота толчком пробудилось желание. Из памяти выплыли слова Милакара.

«Говорят, он прекрасен. Да, Гил, так о нем говорят. Что он невыразимо прекрасен».

Кем бы ни был тот, кто рассказал Грейсу о двенде, в наблюдательности ему не отказать.

Шести футов ростом, изящный, с тонкой талией и узкими бедрами, но удивительно широкой грудью и могучими плечами, придававшими ему сходство со стилизованной кирасой, а не живым существом, двенда стоял перед ним. На то, что это мужчина, указывали и плоская грудь, и выпуклость в области паха под свободными черными штанами. Длинные руки заканчивались узкими ладонями со слегка согнутыми пальцами, будто сохранившими память о том времени, когда они были когтями. Ногти на свету отражались радужным блеском.