Он не сразу сумел вырваться из-под домашнего ареста. В первый день, когда после экзекуции Гингрен привел его домой, бледного, дрожащего, со следами рвоты на одежде, Ишил, взглянув на сына только раз, взорвалась. Отослав Рингила в комнату, она ураганом налетела на супруга. Весь дом слышал ее крики и брань. То был единственный раз, когда Ишил дала волю гневу, и хотя Рингил не знал, чем все закончилось, отсутствие следов на лице матери говорило о том, что Гингрен не смог противостоять ярости обрушившейся на него бури. Несколько последующих дней слуги ходили по дому бочком и на цыпочках, виновник же переполоха получил строгие и не подлежащие обсуждению указания: он должен оставаться в доме до конца недели. Джелим был парень крепкий, и все знали, что палачи Каада умеют, если нужно, продлить страдания осужденного на три или даже четыре дня, если жертва достаточно вынослива.

Рингил выбрался из комнаты на рассвете. Вылез через окно спальни, прошел по узкому каменному карнизу до угла Дома, забрался на крышу и уже оттуда попал в конюшню. Накинув невзрачный с виду бурый плащ, он протиснулся через дыру в заборе и помчался к Восточным воротам.

Джелим был еще в сознании.

И дети бросали в него камни.

В этом не было ничего особенного, такое случалось довольно часто. Если хорошенько прицелиться и запулить приличных размеров камнем, посаженная на шип жертва вскрикнет от боли. В отсутствие стражи предприимчивые мальчишки собирали метательные снаряды и продавали их желающим поразвлечься.

Первому мальчику, которого увидел Рингил, было лет восемь, и он, такой пухленький и довольный, уже готовился запустить камень. Его приятели того же примерно возраста хихикали и давали советы. Рингил, не больно хорошо соображая после всех впечатлений предыдущего дня и бессонной ночи, понял, что происходит, только когда брошенный камень ударился о железный прут клетки.

Джелим тонко, по-девчоночьи пискнул, и Рингилу показалось, что он расслышал жалобное «пожалуйста».

— Эй, а ну-ка перестаньте! — крикнул кто-то.

В ответ — смех. Причем смеялись не только дети.

— Отвали, дедуля, — бросил розовощекий метатель и потянулся за следующим камнем.

Потом размахнулся…

Бросить он не успел. Рингил убил его.

Все произошло так быстро, что никто — и в первую очередь сам Рингил — не понял, как это случилось.

Он схватил вскинутую руку у локтя и резко вывернул. Мальчишка вскрикнул, но куда громче прозвучал пустой, глуховатый треск плечевой кости.

Это было еще не все.

Рингил повалил его на землю и принялся тыкать лицом в камни. Кровь на загаженной мостовой, жалобный вой. После первого и второго ударов мальчишка, похоже, был еще жив и вроде бы даже скулил, после третьего вдруг затих. А после четвертого и пятого все было уже понятно.

А Рингил не унимался.

Режущий ухо крик, как свист забытого на плите чайника.

К тому времени, как его оттащили, лицо мальчишки, разбитое в кровавое месиво, мало напоминало человеческое. И только когда Рингила, вырывающегося, скрежещущего зубами, тянущегося к другим застывшим в немом ужасе детям, отволокли в сторону, он понял, что застрявший в ушах пронзительный крик был его собственным криком, а его голос — ногтями, скребущими дверь безумия.

Ты убивал детей.

Он тряхнул головой.

Чушь, как и все остальное. Дешевые фокусы. На войне был едва ли не каждый мужчина твоего возраста. Человек с мечом на спине, с военной выправкой, с отрешенностью в глазах. Прочитать это все опытной гадалке не труднее, чем охотнику найти тропку через болото.

Рингил повернулся и зашагал прочь.

В спину ему полетело проклятие.

Уже возле самого Глейдса Рингил вспомнил, когда в последний раз видел свой перочинный ножик.

Он положил его в карман кожаного жилета в тот вечер, когда отправился на кладбище в Гэллоус-Уотер. Того самого жилета, что там и остался.

Между мертвых.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Знак, которого ждал Полтар, был ниспослан ему в Жирную ночь, ночь надевания и снимания масок, ночь Инпрпрала Ходячего, когда холод бьет не хуже клинка, когда становится ясно, что колесо времен года повернулось, неся неизбежную перемену. По-другому, наверное, и быть не могло, признал шаман, приняв мрачный символизм случившегося.

Больше всего обрадовало, что ожидание наконец закончилось.

После встречи с Келгрис он много недель наблюдал за небом, терзаемый ненавистью и мечтами о страшной мести. Небожители всегда являют свою волю тем, кто смотрит вверх, наставлял отец задолго до того, как Полтар понял, что и ему суждено со временем носить волчью мантию. Ты должен научиться заглядывать за пределы того, что большинство людей считают краем мира.