Распятие! Крест на голгофе! Положить банку за голгофу. Голгофа большая, защитит, как стена… Нестерпимо жжет руки…

Где я? Бегу прямо по койкам. Люди шарахаются, отворачиваются, прижимая к себе детей, защищая их собой. Спины, спины вокруг. Лиц нет, одни спины. Оступаясь, бегу – туда, к единственному неотвернувшемуся лицу. Койки под ногами проваливаются, как болото, вязну в них. Банка рвется из рук. Крепче схватить, прижать к себе! Свистящее зеленое пламя змеится перед лицом. Последняя зыбкая койка под ногой. И еще два шага до распятия…

18 апреля. Великая суббота

Дина

– Ника! Ты слышишь? Ты здесь?..

В трубке – всхлипы, плач.

– Динка, мне сейчас про Ваню сказали…

– Ника… Не знаю, что ей говорить. Сама разревелась, когда узнала.

– Ника, слушай… Давай потом поплачем… Как ты там?.. Пожалуйста, говори!..

– Я – нормально… – Она продолжает всхлипывать. – Вот приехала женщина. Добилась, чтобы мне дали позвонить…

– Да, я знаю. Овсеп Акопович послал ее к тебе…

– Кто послал?

– Меликянц. Это юрист Марии Акимовны. Он все для нас делает… Он сам хочет с тобой говорить…

Даю трубку Меликянцу. Он включает громкую связь, кладет телефон на стол.

– Вероника Юрьевна, сейчас рядом с вами моя коллега, Эмма Львовна. Можете ей полностью доверять. Отказывайтесь говорить со следователями без ее присутствия. Тем более ничего не подписывайте. – Голос у Меликянца звучный, уверенный, с приятным акцентом. – Не бойтесь агрессивного поведения следователей, не поддавайтесь на запугивание, – продолжает он. – Наверняка вам будут говорить, что вернут вас в изолятор СНК, начнут пугать большими сроками по статье два-два-восемь. Не верьте. Ваше дело о наркотиках дезавуировано.

– Что-что случилось с моим делом? – не понимает Ника. Слышу, что ее голос стал спокойнее.

– Ваше дело, считайте, прекращено, – говорит Меликянц. – Там сложная история, связанная с перетасовкой в наркоконтроле. Неразбериха и раздрай – естественное состояние наших силовых ведомств… Короче, просто знайте, что сейчас им нечего вам предъявить. Так что ничего не бойтесь…

Меликянц выключает громкую связь и хочет вернуть мне телефон, но, вспомнив еще что-то, говорит в трубку:

– Да, Вероника Юрьевна, хочу сказать, что мои сотрудники помогают всем вашим незаконно задержанным коллегам. Мы никого не оставим без внимания. Тем более дело получило широкую огласку. И еще… – Меликянц замолкает и начинает говорить тише и мягче: – Еще обещаю вам, что мы позаботимся о достойных проводах Ивана Николаевича.

Он замирает с трубкой возле уха. Наверное, Ника о чем-то спрашивает его.

– Нет, – говорит Меликянц. – Пока мы не знаем, где Мария Акимовна. Я пытаюсь выяснить это всеми возможными средствами.

Телефон снова у меня.

– Ника, это я…

– Дина… – Голос у Ники ровный, но какой-то бесцветный, будто сильно-сильно усталый. – Я не поняла, ты где сейчас? Ты с Алешей?

– Да-да, с Алешей… То есть в доме Марии. Здесь огромный дом…

– Как Алеша? – Ника чуть оживляется.

– Хорошо, – говорю я. – Тут у него свои доктора. Один дежурит постоянно, и еще двое-трое приходящие. И оборудование получше, чем у нас. А я вроде как и не нужна. Но они со мной советуются – по назначениям, по Алешиному состоянию…

– А препараты? – спрашивает Ника.

– Да всё есть. Целый склад препаратов… Но у него теперь все как-то не так, у Алеши. Лучше или хуже – пока не понимаю. Новых приступов не было, но весь он – в какой-то тоске и тревоге… Очень сильно по маме скучает…

– Слушай, Дин… – Ника понижает голос: – Этот юрист еще там? Он нас слышит?

– Нет, ушел.

– С Алешей и правда что-то не так… Той ночью в церкви, перед самым штурмом, у него начался приступ, и я стала помогать ему. Точнее – пыталась. Но так и не смогла к нему подключиться. В дверь ломились, жутко визжала пила, и мне было страшно, что они ворвутся, а я подключусь к Алеше и буду сама не своя… То есть страх был сильнее жалости, и я бесилась на себя и вообще не могла сосредоточиться на Алеше… Непонятно говорю, да?..

– Нет-нет, продолжай! – спешу сказать я, а сама думаю: вот ведь точно знаю, что Ника вправду может брать на себя чужую боль, и даже один раз случайно видела это – ночью, в терминальном. Только не успела ничего понять – приперся Зорин и чуть не силой вытолкал меня из бокса… Но сейчас слушаю Нику и не могу отделаться от ощущения, что втягиваюсь в какой-то бред…

– В общем, – продолжает Ника, – у меня так ничего и не получилось. И вдруг смотрю – Алеша больше не дергается, лицо расправилось, перестал за меня цепляться и даже, мне показалось, уснул – под этот визг и грохот! Что творилось в церкви, я не видела, мы были за ширмой… Когда они ворвались, свалили ширму, оттащили меня от Алеши, заставили стоять с руками за головой… И вот я так и не поняла, что произошло с Алешей и с его болью. Он как будто сам справился, представляешь!.. Так, – перебивает себя Ника, – тут женщина показывает, что осталось пять минут… Пожалуйста, расскажи мне, что ты видела в ту ночь, как все случилось?..