Читаем Срок авансом полностью

«… если так будет продолжаться и дальше, то, на мой взгляд, к 2000 году все население страны разделится на тех, кто получает пособие по безработице, и тех, кто его выдает. Середины, по–моему, быть не может. Достаточно ознакомиться со статистическими данными…»

Окружной инспектор департамента

социального обеспечения города

Нью–Йорка. Январь 1964 года

Чтобы добраться до этого типа, мне пришлось влезть на пятый этаж. Черт знает что, можете мне поверить. Невеселенькое место — эти старомодные трущобы. А уж дорожки на ступеньках! Вековой давности и скользкие, как черт знает что. Но я не жалуюсь. У каждой работы есть свои минусы.

Я несколько раз постучал в дверь и услышал, как он там ворчит и покряхтывает. Старая история — они не любят, когда их подымают с постели. Я подождал, а потом забарабанил в дверь кулаком и раза два выругался. Никогда не надо позволять им думать, будто они что–то значат.

Это помогло. Дверь приотворилась, и в щель высунулась голова и плечи. Он был небольшого роста, подтянутый, с ясными глазами. И выглядел моложе, чем мне казалось, когда я читал его заявление.

— Что вам надо? — спросил он. Угрюмо. Опасливо. Обычная история.

Я показал ему черную тетрадь, которую держал в одной руке, и мою служебную карточку, которую держал в другой.

— Государственная инспекция. Обследование в связи с вашим заявлением.

— Но я же подал его только вчера. Я думал, что на предварительное рассмотрение требуется не меньше недели.

— Это новый метод. Мы стараемся не задерживать рассмотрения новых заявлений, а потому собираем данные заранее.

Тут я несколько отклонился от истины: просто его заявление заинтересовало меня сразу же, как только его положили на мой стол. Хотя каждый год через мои руки проходят сотни, этот обещал что–то новенькое.

— Ну хорошо, войдите, — сказал он и открыл дверь.

Я вошел. Комната была гнусная, неописуемо гнусная. Эти люди живут как свиньи, просто трудно поверить. Мусор по всем углам, смятая газета, объедки. Ну и прочее в том же роде. Этому невозможно найти оправдание. Он заметил мой взгляд и сказал:

— Я совем деморализован. Ну и внутреннему хаосу начинает соответствовать внешний беспорядок.

Интеллигент. Я кивнул, открыл тетрадь и, осторожно ступая, вышел на середину комнаты, чтобы начать опрос. Мы никогда не садимся там, где сидели эти люди. Остерегайтесь крыс и насекомых! Так нас инструктируют.

— Я должен задать вам несколько вопросов, — сказал я. Во–первых, имя, адрес и так далее — все точно так, как указано в заявлении? Джон Стейнер, 36 лет, адрес этот?

— У вас же все это есть. Вчера у меня взяли все данные.

— Но мы обязаны проверить, действительно ли человек один и тот же, — сказал я. — Иногда они подсылают вместо себя кого–нибудь другого, сочиняют целую биографию. Мы должны охранять интересы налогоплательщиков.

Прежде чем он опомнился, я достал дактилоскоп, открыл, взял его за запястье, прижал его большой палец к подушечке с тушью, а потом к карточке под крышкой и убрал дактилоскоп.

— Согласно правилам, — сказал я.

— Да, — ответил он, — полное обезличивание индивида — вот что это такое. Неужели вы не могли сначала предупредить меня, что вы собираетесь делать?

— Некоторые возражают, — сказал я. — Они понимают, что попались.

Я открыл его анкету и, поглядывая на него, прочел описание. Оно довольно точно отвечало его внешности.

— Ну, а теперь несколько вопросов, — сказал я.

— С вашего разрешения я сяду.

— Вы больны? Не можете стоять? Вам нужно отдохнуть?

— Ничего подобного, — сказал он. — Просто я предпочитаю сидеть, когда со мной разговаривают.

— Если вы очень больны, то, возможно, мы сумеем поместить вас в категорию получающих полную компенсацию. Никакой разницы для вас и больше денег для нас, — сказал я.

— Я не болен. Просто у меня угнетенное настроение. Впрочем, для вас это не составляет никакой разницы.

«Для вас» он почти выкрикнул. Без этой угрюмой враждебности дело никогда не обходится. И если извлекать из нее удовольствие, ее можно считать только плюсом. Я так и считаю. Отлично уточняет наше положение по отношению друг к другу. Ненависть означает страх и уважение, а я люблю, когда меня боятся и уважают.

Он сел на старый стул посредине комнаты. Проеденная молью обивка, ощущение крохотной ползающей жизни под ветхой кожей и так далее. Он закурил сигарету и выбросил спичку в окно.

— Нет, — сказал я, — никаких сигарет.

— Простите, не понял.

— Я не люблю, когда курят, — сказал я. — И люди в моем присутствии не курят. Во всяком случае, люди, подающие заявления о пособии. Погасите ее.

— Нет.

— Выбросьте ее, — сказал я.

— Не выброшу, я люблю курить, — голос его стал визгливым.

— Чудесно, — сказал я. — Я ухожу. Мы проведем это по графе «взятые назад заявления».

Он уставился на меня. И понял, что я говорю серьезно. Помедлив, он выбросил сигарету в окно.

— Так–то лучше, — сказал я.

— А ведь вы наслаждаетесь этим, верно?

— Чем?

— Властью. Агрессивным характером вашей работы, Она открывает перед вами определенные возможности, дает выход вашему…