Опасения Вэнеша были вполне оправданы: в полумиле от него прятался плотный толстяк по имени Хэнк, который не стерпел такого трусливого и наглого бегства с фронта гражданской войны. Вспыльчивый Хэнк лежал за тяжелым пулеметом. Видел он не то, что видели те, кто находился ближе к беглецу, и, не слыша команды «отставить!», Хэнк повернул свой пулемет, хмуро посмотрел в прорезь прицела и нажал спуск. Пулемет оглушительно затрещал, его лента задергалась и загремела.

Несмотря на расстояние, он точно попал в цель. Хараша Вэнеш опрокинулся на бок, дернулся и больше не встал. Его неподвижное тело продолжало сотрясаться от ударов все новых и новых пуль. Он был мертв.

Гаррисон поспешил к телефону, чтобы скорее сообщить новость Райдеру.

Ему ответил О'Киф:

– Его тут нет. У него сегодня выходной день.

– А где я мог бы его найти?

– У него дома. Я дам вам номер. Он там пестует младенца.

Гаррисон позвонил по указанному номеру.

– Он… вернее, оно убито. Примерно час назад.

– Гм–м–м… Жаль! Надо было бы взять его живьем…

– Легче сказать, чем сделать! Да и как бы вы держали в заключении существо, которое могло бы заставить вас снять с него наручники и надеть их на себя?

– Над этим пусть ломают головы служба безопасности и полиция. А я работаю в министерстве финансов.

Положив трубку, Гаррисон хмуро уставился на стену. За стеной, в нескольких сотнях миль к югу, люди вышли на взлетную дорожку аэродрома, положили на бетон бурую коробочку и нажали кнопку, после чего начали ждать, наблюдая за небом.

Эрик Фрэнк Рассел. Мы с моей тенью

Тримбл опустил дрожащую ложку, мигая водянистыми виноватыми глазами. — Ну, Марта, Марта! Не надо так. Положив мясистую руку на свой конец столика, за которым они завтракали, Марта, багровая и осипшая от злости, говорила медленно и ядовито: — Пятнадцать лет я наставляла тебя, учила уму–разуму. Семьсот восемьдесят недель — по семи дней каждая — я старалась исполнить свой долг жены и сделать мужчину из тебя, тряпки, — она хлопнула широкой мозолистой ладонью по столу так, что молоко в молочнике заплясало. — И чего я добилась? — Марта, ну будет же! — Ровнехонько ничего! — кричала она. — Ты все такой же: ползучий, плюгавый, бесхребетный, трусливый заяц и слизняк! — Нет, я все–таки не такой, — слабо запротестовал Тримбл. — Докажи! — загремела она. — Докажи это! Пойди и сделай то, на что у тебя все пятнадцать лет не хватало духу! Пойди и скажи этому своему директору, что тебе полагается прибавка. — Сказать ему? — Тримбл в ужасе заморгал. — Ты имеешь в виду — попросить его? — Нет, сказать! — В ее голосе прозвучал жгучий сарказм. Она по–прежнему кричала. — Он меня уволит. — Так я и знала! — И ладонь снова хлопнула об стол. Молоко выпрыгнуло из молочника и расплескалось по столу. — Пусть увольняет. Тем лучше. Скажи ему, что ты этого пятнадцать лет ждал, и пни его в брюхо. Найдешь другое место. — А вдруг нет? — спросил он чуть ли не со слезами. — Ну, мест повсюду полно! Десятки! — Марта встала, и при виде ее могучей фигуры он ощутил обычный боязливый трепет, хотя, казалось бы, за пятнадцать лет мог привыкнуть к ее внушительным пропорциям. — Но, к несчастью, они для мужчин! Тримбл поежился и взял шляпу. — Ну, я посмотрю, — пробормотал он. — Ты посмотришь! Ты уже год назад собирался посмотреть. И два года назад… Он вышел, но ее голос продолжал преследовать его и на улице. — … и три года назад, и четыре… Тьфу!