Читаем Срочка полностью

— Блядь, нас сейчас ведь раздавят же…, - мелькнула горячая мысль и если бы орудие стояло недалеко от леса, наверно не выдержал и рванул туда — в спасительную глубину. Но ближайшая опушка хилого немецкого леса была в километре. Не успею добежать и вот тогда то меня с большей вероятностью размажут в песке. Трое суток назад, группа из двадцати танков пошла в учебную атаку на мотострелковую роту. И по сценарию, когда танки подойдут близко к окопам, все мотострелки должны были лечь на дно окопа и пропустить через себя бронированные машины. Так и сделали и всё было бы нормально, но один из пехотинцев вдруг вскочил со дна окопа и решил посмотреть, как танки стреляют холостыми выстрелами. В этот момент танк и жахнул холостым: бойца выкинуло выстрелом из окопа и по нему промчалось пару танков. Только через три километра танки остановили и начались поиски останков тела. Сам я этого момента не видел, но офицеры потом нам рассказали, что нашли месиво и более-менее целую руку солдата, которая попала между катками. Вот это и вспомнилось. Я заворожено смотрел на лавину боевой техники, которая за это время приблизилась к нашим позициям.

— Руфулаев тащи сюда холостые выстрелы…, - за своими переживаниями я не заметил, как в окопе появился старший лейтенант Смуровский с буханкой чёрного хлеба подмышкой и банкой сгущёнки в правой руке. Удивлённый зарядный подхватив две гильзы с зарядами мигом подскочил к пустому снарядному ящику и выставил их туда. Командир взвода озорно блеснул глазами и весело прокричал: — Сейчас мы танкистам устроим танковую атаку…

Смуровский оборвал голубую бумажную этикетку и положил банку во внутрь гильзы: — Руфулаев, буханку во вторую гильзу сувай…

Солдат сноровисто забил буханку черняги в гильзу и схватил её в руки, а старший лейтенант гильзу со сгущёнкой осторожно вставил в ствол и легко толкнул её во внутрь. Смачно клацнул затвор, запирая канал ствола, а Смуровский уже приник к оптическому прицелу. Мы, в том числе и кинооператор, не прекращающий съёмки, смотрели за непонятными действиями своего командира. Танки уже были в восьмистах метрах от нашей позиции и остальные орудия батареи стреляли навстречу мчавшейся лавине железа и стали. Вперёд, метров на сто пятьдесят, вырвался танк и летел на наше орудие и командир взвода вёл за ним стволом.

Гаубица рявкнула и мы вскинулись над бруствером окопа. Блестящая банка сгущёнки вылетела из ствола и весело сверкая белой жестью помчалась навстречу танку.

Бахххх…, от сильнейшего удара банка лопнула и мгновенно обтекла лобовую броню, залепив сладкой, белой массой при этом тримплексы и остальные наблюдательные приборы башни. Танк мгновенно остановился и через пару секунд откинулись люки башни, откуда высунулись обалдевшие танкисты, которые с тупым изумлением воззрились на непонятно откуда взявшуюся белую краску.

Правда размышляли они недолго, оглянувшись и увидев приближающуюся лавину танков, они провалились во внутрь башни и танк снова рванул вперёд, сумев в течении нескольких секунд снова вырваться вперёд.

— Руфулаев, Заряжай…, - рявкнул СОБ и Руфулаев мигом зарядил гильзу с буханкой в гаубицу. Снова выстрел и Смуровский опять не промахнулся — твёрдая буханка ржаного хлеба врезалась в башню, распылив себя от удара на мельчайшие кусочки. И танк встал, и встал окончательно: люки вновь откинулись и из них вновь высунулись ничего не понимающие танкисты, которых тут же догнали и обошли остальные танки, закрыв их пылью и гарью.

Радостные вопли и смех как то сразу оборвался от понимания, что батарее наступал Звиздец с большой буквы. Первые танки за двести метров до наших позиций стали сходиться в несколько клиньев, нацеленных на проходы с красными флажками, но в пылевых промежутках между клиньями продолжали мчаться на нас тяжёлые машины. Я ещё успел заметить, как на соседних позициях орудий расчёты сбились в кучи за орудиями и тут нас накрыла волна рёва десятков двигателей. Мелькнули первые танки и всё: ничего не стало видно. Только искажённые в крике лица сослуживцев, в куче за гаубицей. Крепко, крепко зажмуренные глаза кинооператора и что то шепчущие бледные губы. Широко раскрытый на ширину приклада раззяваный в рёве рот Смуровского. Впрочем слышно ничего не было — рёв машин, смутные тени которых мелькали в пыли то в двух метрах от станин, то в метре, а то где то за пределами видимости. Что кричал я — не помню: может кричал Ма-Маааа и звал её, может вспомнил все молитвы, которых не знал. Не знаю. Но впервые в жизни был так сильно напугал, что забыл обоссаться.