Читаем Сполохи полностью

Время шло. Колежма жила в блаженной дреме, куря дымами солеварен, и в усолье стали забываться Лазаркины россказни. Но вот поздней осенью потребовали приказчика Дмитрия Сувотина в монастырь с отчетом, а через несколько дней привезли обратно едва живого. Неделю отлеживался Сувотин, стонал и охал, кляня судьбу и злодея настоятеля. Так-то попотчевал его архимандрит Варфоломей за то, что отказался старец дать ему посулы и гостинцы. Сперва настоятель намекал на взятки, и Сувотин, сообразив, что от него хотят, стал держать речи о былом благочестии соловецких игуменов и чудотворцев… Кончилось все тем, что били старца Димитрия плетьми, и не одного били: лежал рядышком еще пяток приказчиков с других усолий — тоже осмелились ершиться перед настоятелем и ничего ему добром дать не хотели. Всыпали благочестивым по первое число, и велел им архимандрит возвращаться в усолья свои и ждать его решения. Какое могло быть решение, Сувотин догадывался: пришлют нового приказчика — и прощай тихое денежное местечко в Колежме. Дернул же черт за язык, молчать надо было и посулы дать — теперь потерянного не воротишь.

И, впрямь, вскорости, после Покрова, прикатил в усолье новый приказчик, молодой, с наглыми водянистыми глазами, по имени Феофан. Приехал и сразу же начал торопить Сувотина со сдачей дел, а старец только-только с постели встал. Феофан был неумолим, тянуть с отводом не желал. Самолично прочитав повеление архимандрита, добавил, что ждать да догонять не в его обычае и пойдет он не мешкая смотреть хозяйство с келарем. Сувотин только рукой махнул…

Поскрипывая по снегу серебряными подковками новых юфтяных сапог, в наброшенной на плечи шубе, крытой тонким черным сукном, Феофан шествовал по двору, самодовольно поглядывая по сторонам. Степенно заходил в амбары, окидывал хозяйским оком уложенное добро, проверял, не испортилось, не провоняло ли.

— Мышиного помету много, — сказал он келарю Евстигнею, на дряблом лице которого торчал утиный нос.

— Куды ж от них денешься, от мышей-то? — гнусавил Евстигней. — Тоже ведь тварь божья.

— Кошек бы завели, — пробурчал Феофан.

— Были кошки, были и коты, да почитай всех крысы сожрали.

— Бреши больше!

— Молод ты еще, приказчик, мне выговаривать, ибо брешет пес, а я человек есмь. — Келарь нацелился в Феофана утиным носом, усмехнулся: — А крысищи-то у нас — во! — он поднял руку от земли на добрый аршин.

— Да ну тебя! — рассердился Феофан. — Веди показывай службы.

Перед Милкой лежала куча выстиранного и высушенного исподнего белья, рубахи, портки, монашеские подрясники. Милка накручивала их на валек и раскатывала по столу рубчатым катком, когда дверь подклета отворилась и на пороге появился Феофан. Каток выпал из ее рук, она отпрянула, быстро затянула ворот сорочки: «Федька!» На мгновение страх сдавил ей грудь, перехватило дыхание. Она не задавалась вопросом, почему и зачем оказался здесь Федька-душегуб да еще в иноческом обличье. Он тут, и уж коли явился, добру не быть. Бориску надо известить. Далеко он: лес рубить уехал с Нилом и другими дровенщиками. Степушку оберегать нужно: не приведи господь, сотворит с ним этот аспид что-либо неладное…

Следом за Феофаном в двери пролез келарь, стал что-то говорить монаху, тыча пальцем в углы. Однако Феофан не слышал, о чем гнусавит Евстигней, не отрываясь, глядел он на Милку, и мысли его путались… Сколько лет прошло, а она ничуть не переменилась, лишь краше стала, руки-то словно точеные… А ведь он отныне над ней хозяин! Ах, гордячка, пусть-ка попробует теперь поерепениться!..

— Эй, женка! — крикнул келарь. — Чего буркалы выставила? Кланяйся, дура, новому приказчику Феофану!

У Милки кровь отхлынула от лица: «Федька — Феофан, приказчик… Ох, лихо нам!»

— Вот баба, — рассмеялся Евстигней, — увидала молодого да сытого ошалела. Добро тебе, приказчик, девкам да бабам головы крутить. Зато на меня ни одна не позарится…

— Идем дальше! — оборвал его Феофан. — Да впредь велю монашеского бабам не стирать.

Выходя, он еще раз оглянулся на Милку, и недобрым светом полыхнули жадные глаза его…

Ночевать в братской келье Феофан наотрез отказался, бесцеремонно сославшись на стоящий там тяжелый дух, забрал бумажник с одеялом и ушел в трапезную. Там, на широкой лавке стенной, расстелил он кое-как постель и, не раздеваясь, повалился на нее. Слюдяные вагалицы просеивали зеленоватый лунный свет, и в трапезной искажались очертания вещей. И когда редкие быстрые облака, гонимые шелоником, проносились под луной, виделись Феофану в темных углах смутные тени, которые лениво шевелились. Он старался не глядеть туда. На душе у него было неспокойно, он читал про себя молитвы, но сон не приходил.

Феофан поднялся и сел на лавке, прислонясь пылающим лбом к холодной окончине. Произнося затверженные наизусть молитвы, он никак не мог избавиться от настойчивого желания обладать Милкой. И ни иноческое отрешение от мира, ни исступленные взывания к богу не могли затушить в нем дикой, необузданной страсти…