Читаем Сполохи полностью

— Целить надо острием в грудь либо в шею лошадиную. А еще можно одной рукой копье держать, а другой — саблю.

Капитан дернул себя за ус:

— Верно ли, что можешь с ружьем управляться?

Глаза у Егорки блеснули задором.

— Из самопалу стрелял многажды. Зверя в глаз бил.

— Самопал — детская забава, легок, не по мужской руке. Пищаль или мушкет — вот что для солдата надобно.

Егорка пожал плечами.

— Ежели спробовать…

— …то и в голову попадешь? — продолжал капитан. Егорка настороженно, исподлобья глянул на Панфилова:

— Угадать нетрудно, особливо ежели дюже хочешь, — сказал он тихо, но твердо.

— Ну вот что, — проговорил капитан, — думал послать тебя на выучку в пищальники, да вижу — бахвал ты и кость тонка. Такие опосля седьмого выстрела с ног валятся от мушкетной отдачи. Послужишь с копьем, право дело.

Круто повернувшись, Панфилов направился к дальним холмам, над которыми стлался синий пороховой дым.

— Что это он про ружье спросил? — произнес Провка. — Неужели слыхал, как ты про Песковского-то?

Егорка пожал плечами, приподнял копье, с силой всадил в землю тупым концом.

— Может, и слышал… А пущай его!

Провка согнулся и, кряхтя и охая, снова полез под телегу.

В это время на пригорок въехала запряженная в буланую лошадку подвода. Колеса у нее вихляли и скрипели, словно их сто лет не смазывали. Справа с вожжами в руках вышагивал невзрачный мужичонка в справной однорядке, новых лаптях и остроконечной войлочной шапке. Стороной брел, хмуро глядя под ноги, старик-стрелец в распахнутом кафтане. Пищаль и сабля его лежали на подводе, а рядом с ними — что-то длинное, завернутое в черную холстину.

Позади шел еще один человек. Когда подвода подъехала ближе, оказалось, что это крепкий широкоплечий детина, на лице которого запеклась кровь, виднелись синяки. Руки скручены за спиной, а конец петли, накинутой на шею, привязан к задней грядке подводы.

Лицо связанного детины показалось Егорке знакомым, и когда подвода поравнялась с ним, он вспомнил: «Холмогоры. Кузня дядьки Пантелея. Лешачьего вида лодейный мастер и его помощник… Бориска!.. Точно он. Но почему здесь, связанный, как разбойник?» На раздумывание времени не оставалось. Он выдернул из земли копье и побежал наперерез подводе.

— Стой! — закричал он, хватая лошадку под уздцы. — Стой!

К нему подскочил мужичок с вожжами.

— Чего орешь, солдат? Уйди с дороги!

Егорка весело расхохотался:

— Эх ты, ворона! Куда прешь? Не видишь, рота стоит.

— Ну и стойте, — кипятился возница, — хоть провалитесь. Куды хочу, туды и еду. Берегись!

Егорка выставил копье, как учили, крикнул:

— Фомка, сюда!

Пока Фомка вылезал из-под телеги, подошел стрелец, взялся за копье:

— Ты, датошный[121], пустяй нас, пустяй. По государеву делу едем. Чуешь, датошный?

— Ах, черт! — Егорка почесал за ухом, соображая, как быть дальше: надо было как-то выручать Бориску.

— А што вежешь? — сказал подошедший Фомка, кивая на подводу.

— Не твое дело! — огрызнулся стрелец и съязвил: — Много, видно, знать хотел, оттого и рожа бита.

Фомка побагровел:

— Рожа моя не по душе пришлась? Ах ты шпынь[122]! Отвечай, когда спрашивает караул, а то…

— Да отстаньте вы, ребята, — умоляюще затянул возница, — едем мы точно по государеву делу. Эвон на телеге приказчик господина нашего Мещеринова лежит, Афанасий Шелапутин. А тот детина — лихой, вор: до смерти изрубил приказчика-то, деньги у него забрал, серебро, и немало. Вот ведем теперя на суд к Мещеринову Ивану Алексеичу.

— Изрубил? — не поверил Егорка. Откинув холстину, он отшатнулся и зажмурился. В воздухе поплыл приторный дух мертвечины.

— Вот дурачье, — сплюнул Фомка, — надо же додуматься возить мертвое тело в этакую жару! Да закрой ты его!..

— А как же иначе? Нужно показать Ивану Алексеичу, чтоб суд сотворил праведный, — сказал возница, поправляя холстину на мертвеце.

— Неправда, — произнес, разлепив запекшиеся губы, Бориска, — не убивал я его. Истинный Христос, даже пальцем не задел.

— Молчи, тать! У-у! — возница замахнулся на него кнутом, но Егорка не дал ударить, перехватил руку.

— Постой! Ведь я его знаю. Это земляк мой, лодейный мастер. Не мог он убить. Не верю.

— Что из того? Что из того? — кричал мужик. — Знаем вас, датошных. Сами тати и татей защищаете.

Стали подходить другие солдаты.

— А ну заткни пасть! Ишь, расшумелся.

— Нашего брата лает!

— Братцы, секите мне голову — не поверю, что Бориска человека жизни лишил!

— Егорка не брехун, ведаем. А вот мужичка потрясти следует.

— Сам-то кто таков?

Возница затравленно озирался, лицо его посерело и вздрагивало.

— Доводчик я, при убиенном состоял.

— А-а, так ты доводчик! — обрадовался подоспевший Лунка и, обернувшись к солдатам, широко улыбаясь, закричал: — Ой, братцы, мне доводчики всякие во где! — он провел ребром ладони по горлу. — Сверзнем-ка его в овражек. Пущай ведает наперед, как солдат лаять. Э-эх!

С хохотом солдаты подхватили доводчика и потащили его, брыкающегося, к оврагу. Лунка на ходу подмигнул Егорке: мол, не зевай! Стрелец тем временем под шумок куда-то исчез, оставив на подводе оружие.