Читаем Сплошные прелести полностью

Как было условлено, в пятницу я встретился с Олроем Киром на вокзале Викториа, чтобы уехать в Блэкстебл в пять десять. Мы удобно устроились друг против друга в купе для курящих. От него я узнал тут в общих чертах о жизни Дрифилда после исчезновения жены. Рой постепенно очень сблизился с миссис Бартон Трэфорд. Зная его и помня ее, это, скажу, было неизбежно. Я не удивился, услышав, что вместе с нею и с Бартоном он изъездил континент, полностью разделяя их страсть к Вагнеру, живописи постимпрессионизма и барочной архитектуре. Он неизменно бывал на ленчах в том доме в Челси, а когда годы и пошатнувшееся здоровье приковали миссис Трэфорд к ее гостиной, то, невзирая на большую занятость, регулярно, раз в неделю навещал ее. У него было доброе сердце. Когда она умерла, он написал трогательную статью о ней, воздавая должное ее редкостному дару разборчивой доброжелательности.

И мне было приятно при мысли, что его доброта получила заслуженное и неожиданное вознаграждение, ибо миссис Бартон Трэфорд рассказывала ему об Эдварде Дрифилде много такого, что он не преминет использовать в работе, которой теперь с воодушевлением занялся. Проявив ласковое упорство, миссис Бартон Трэфорд не только поместила у себя Эдварда Дрифилда, когда уход неверной жены привел того в состояние, которое Рой мог описать лишь посредством французского слова désemparé, но и убедила прожить там около года. Она окружила его нежной заботой, неизменной добротой, глубоким пониманием, сочетая женский такт с мужской энергией, золотое сердце — с глазом, безошибочно находившим пути к успеху. Именно у нее в доме он закончил «По делам их». Она справедливо считала книгу своею, и Дрифилд, посвятив ее миссис Бартон Трэфорд, подтвердил, что ему знакомо чувство долга. Она повезла его в Италию (конечно, вместе с Бартоном, — миссис Трэфорд слишком хорошо знала, насколько злоречивы люди, чтоб дать им повод для сплетен) и с томиком Рескина в руках открыла Эдварду Дрифилду бессмертные красоты этой страны. Потом она нашла ему квартиру в Темпле и, отлично замещая хозяйку, устраивала там небольшие ленчи, дабы он мог принимать тех, кого влекла его растущая известность.

Нужно отметить, что этой растущей известностью он был во многом ей и обязан. Истинная слава пришла к нему лишь под конец жизни, когда он давно уже ничего не писал, но основа была вне сомнений заложена неустанными стараниями миссис Трэфорд. Она не только вдохновила (а возможно, частью написала, поскольку пером владела) статью, которую Бартон наконец-то предоставил «Квотерли» и в которой впервые было сказано, что место Дрифилда — в ряду лучших мастеров английской прозы, но и организовывала общественное мнение при выходе каждой книги, — где только не бывала, встречалась с редакторами и, что еще важнее, с владельцами влиятельных органов печати, устраивала вечера, приглашая всех, от кого мог быть прок. Она склонила Эдварда Дрифилда на благотворительные чтения в самых великосветских домах; следила, дабы его фотографии появлялись в иллюстрированных журналах; лично редактировала каждое его интервью. В течение десяти лет она была неутомимым пресс-агентом, приковывавшим к нему внимание публики.

То был апофеоз миссис Бартон Трэфорд, хоть она особенно не заносилась. Но не стоило приглашать его на вечер без нее: такие приглашения отклонялись. А когда она и Бартон и Дрифилд бывали приглашены на обед, то приходили и уходили вместе. Она не отпускала его ни на шаг; как бы ни возмущались хозяйки, им оставалось смириться или остаться ни с чем. Как правило, смирялись. Если что-либо действовало на нервы миссис Бартон Трэфорд, она давала это понять через его посредство, а сама оставалась полной очарования, тогда как Эдвард Дрифилд мог позволить себе крайнюю грубость; притом она в совершенстве знала, как утихомирить его или расшевелить и чем ему блеснуть в избранном обществе. Она относилась к нему идеально. Никогда не скрывала от него своей убежденности в том, что он является величайшим писателем своей эпохи, не только заглазно рекомендовала его классиком, но — с некоторой долей шутливости, пожалуй, и тем не менее проникновенно, — называла так и в лицо. Что-то кошачье было в ней всегда.