И загрузил его на сайт университета. Она разрешила ему снять это видео после того модного светского бала. Его удалили с сервера в ту же секунду, когда администрация университета о нем узнала. Но к тому времени новость уже распространилась, и изменить ничего было нельзя. На кампусе были сохранены другие версии. Его выложили в «Фейсбук». Потом удалили. Потом снова выложили.

— Так это типа… порноместь? — спросила Оливия.

Я кивнула.

— Да, сейчас мы бы это так назвали. Но тогда все было, знаешь, как-то невиннее. Теперь мы знаем, что надо быть осторожными. Все понимают, что если ты разрешаешь себя снимать, это может оказаться в интернете.

— Наверное, — говорит Оливия. — Но люди забывают. В порыве страсти. Или, знаешь, когда правда кого-то любят и их просят. Так, получается, то видео увидел весь универ?

— Да, — говорю я. — Но самое ужасное то, что мы ничего не знали, она не рассказала. Слишком стыдилась. Наверное, считала, что мы плохо о ней подумаем. Она всегда была такой идеальной, но, разумеется, любили мы ее не поэтому.

Она не сказала даже мне. Именно это терзает меня до сих пор.

— Иногда, — говорю я, — слишком тяжело все рассказывать своим близким. Тем, кого любишь. Звучит знакомо?

Оливия кивает.

— Так вот. Я хочу, чтобы ты знала: ты можешь рассказать мне. Ладно? Потому что вот в чем дело. Всегда лучше обо всем рассказывать, даже если это что-то постыдное, даже если тебе кажется, что люди тебя осудят. Хотела бы я, чтобы Элис мне рассказала. Думаю, тогда я бы заставила ее увидеть то, чего сама она увидеть не могла.

Тогда Оливия сразу же поднимает на меня взгляд.

— Да, — это звучит едва ли громче шепота.

А потом до нас доносится тихое объявление со стороны шатра.

— Дамы и господа, — звучит голос Чарли. Наверное, он принялся за свои обязанности ведущего. — Прошу, займите свои места, сейчас подадут обед.

Я не успеваю рассказать Оливии остальное — и, возможно, оно и к лучшему. Я не рассказываю ей, как случившееся запятнало репутацию Элис, прилипло к ней — словно татуировка. Никто из нас не догадывался, насколько ранимой она была. Она всегда казалась такой способной, такой сдержанной: получала все эти потрясающие оценки, занималась спортом, поступила в университет, не упускала ни одной возможности. Но подо всем этим, подпитывая ее успех, скрывался комок нервов, который никто из нас не видел, пока не стало слишком поздно. Она не могла пережить свой позор. Она поняла, что никогда не будет — никогда не сможет — заниматься политикой так, как мечтала. И дело было не только в том, что она не получила диплом, потому что бросила учебу. Теперь в интернете гуляет видео, на котором она делает какому-то парню минет — и не только. Такое уже не исправишь.

И я не рассказываю Оливии, как однажды в июне, через два месяца после возвращения из универа, Элис выпила обезболивающие и почти все, что смогла найти на полке с лекарствами в ванной, пока мама забирала меня с тренировки по нетболу. Как семнадцать лет назад в этот самый месяц моя прекрасная, умная сестра покончила с собой.

Ифа. Свадебный организатор

То, что случилось с подружкой невесты, — моя вина. Я должна была это предвидеть. Да я и предвидела: я знала, что у этой девочки большие проблемы. Знала, еще когда подавала ей с утра завтрак. Она сдерживалась во время свадьбы, хотя выглядела так, будто хотела вскочить и убежать. После церемонии, разумеется, я старалась присматривать за Оливией. Но от меня так многого требовали: гости были так настойчивы, так неистовы, что обслуживающий персонал — в основном школьники и студенты на каникулах — едва справлялся.

Не успела я и опомниться, как возникла суматоха, и Оливия оказалась в воде. Увидев ее, я будто оказалась в прошлом. Такая беспомощная. Я видела знаки, но не обращала на них внимание, пока не стало слишком поздно. Те навязчивые картины из моих снов: вода поднимается, мои руки тянутся, будто я могу что-то сделать…

На этот раз спасение было возможно. Я думаю о женихе, который вытащил ее из воды. Но, возможно, я смогла бы все предотвратить, если бы действовала вовремя. Я зла на себя за то, что была такой рассеянной. Мне удалось сохранить видимость хладнокровного профессионализма перед гостями, пока я собирала их всех в шатре для свадебного обеда. Хотя даже если бы я не держала себя в руках, вряд ли кто-нибудь заметил бы. В конце концов, это моя работа — быть невидимкой.

Мне нужен Фредди. Он всегда меня успокаивает.

Я нахожу его вдали от толпы, на задворках шатра, отведенного под кухню: он окружен небольшой армией помощников. Я прошу его выйти со мной на улицу, подальше от любопытных глаз персонала.

— Девушка могла утонуть, — говорю ему.

Когда я думаю об этом, то едва могу дышать. Я представляю, как все могло обернуться, у меня перед глазами разыгрываются страшные сцены. Словно я перенеслась в другой день, когда счастливого конца так и не случилось.

— О боже, Фредди, она же могла утонуть. А я не обратила внимание. — Прошлое повторяется снова и снова. Это все моя вина.