— Вследствие этого, — заметил де Витт, — под видом религии народу легко внушается то почтение к своим царям, как к богам, то ненависть к ним как к всеобщему бичу рода человеческого.

— По моему убеждению, — сказал Спиноза, — религия — это следы древнего рабства, поддерживаемого в людях монархическим государством, ибо высшая тайна монархического правления и величайший его интерес заключаются в том, чтобы держать людей в обмане, а страх, которым они должны быть сдерживаемы, покрывать громким именем религии.

— Вы, следовательно, — подчеркнул де Витт, — категорически против религии?

— Я уже говорил, что я за свободу суждения. Что из этой свободы не происходит никаких неудобств, для этого примеры налицо, и мне не нужно их искать далеко. Примером может служить наш город Амстердам, пожинающий, к своему великому успеху и на удивление всех наций, плоды этой свободы. Ведь в нашей цветущей республике и великолепном городе все, к какой бы нации и религии они ни принадлежали, живут в величайшем согласии. Напротив, там, где стараются отнять свободу суждения у людей, там наказываются честные люди, а вероломные поощряются. Насильники ликуют, они сделали власть имущих приверженцами своего учения, истолкователями которого они считаются. Вследствие этого происходит то, что они осмеливаются присваивать себе авторитет и право властей и не стыдятся хвастать, будто они непосредственно избраны богом и их решения божественны.

— Слушая вас и соглашаясь с вами, необходимо прийти к выводу, что церковь должна быть отделена от государства.

— Непременно. И чем скорее вы это сделаете, тем больше разумных людей будет заодно с вами. И я не сомневаюсь в том, что управление, опирающееся на разум и свободу, самое лучшее, так как оно наиболее согласуется с природой людей. Можно ли выдумать большее зло для государства, чем то, что честных людей отправляют как злодеев в изгнание потому, что они иначе думают и не умеют притворяться? Что, говорю, пагубнее того, что людей считают за врагов и ведут на смерть... не за какое-либо преступление или бесчестный поступок, но потому что они обладают свободным умом? Ведь те, кто сознает себя честным, не боятся, подобно преступникам, смерти и не умоляют отвратить наказание, потому что дух их не мучится никаким раскаянием в постыдном деле, но, наоборот, они считают честью, а не наказанием умереть за хорошее дело и славным — умереть за свободу.

— При полной свободе, — сказал де Витт, — государство погибнет под тяжестью гнева и зависти толпы.

— Хотя над сердцами нельзя так господствовать, как над языками, однако сердца находятся в некотором отношении под господством верховной власти, которая многими способами может добиться, чтобы весьма большое число граждан любило и ненавидело то, что ей желательно. Поэтому мы без всякого противоречия с разумом можем представить себе людей, которые только сообразно с правительственным правом верят, любят, ненавидят, презирают и вообще попадают во власть любого чувства.

Де Витт своего добился. Спиноза его заверил, что отодвинет «Этику» и немедленно приступит к работе, которая должна послужить свободе разума и свободе совести.

Так окончательно сложился план нового трактата, названного «Богословско-политическим».

Мотивы философа

Первые достоверные сведения о работе Спинозы над «Богословско-политическим трактатом» относятся к сентябрю 1665 года. Отвечая на не дошедшее до нас письмо философа, Ольденбург писал: «Вы в настоящее время не столько философствуете, сколько, если можно так выразиться, богословствуете, ибо Вы заняты занесением на бумагу Ваших мыслей об ангелах, пророчествах и чудесах. Но, быть может, Вы трактуете об этих предметах с философской точки зрения... Прошу Вас сообщить мне в ближайшем письме план и задачи этого сочинения».

В октябре 1665 года Спиноза сообщил Ольденбургу следующее: «В настоящее время я сочиняю трактат, излагающий мои взгляды на Писание; к этому побуждают меня: 1) предрассудки теологов, я знаю, что они в высшей степени препятствуют людям предаваться философии, а потому я и стараюсь разоблачить их и изгнать из умов более разумных людей; 2) мнение, распространенное обо мне в толпе, которая не перестает обвинять меня в атеизме, — это мнение я также пытаюсь насколько возможно рассеять; 3) свобода философствования и высказывания того, что думаешь, — свобода, которую я стремлюсь утверждать всеми способами и которая здесь терпит всяческие притеснения вследствие чрезмерного авторитета и наглости проповедников».