Так решил Женечка, но очень скоро стало понятно, что дело было не в этом. Уж во всяком случае, не только в этом. А в том, что Люмьер торопился сделать все, как надо и не откладывая. Эта предусмотрительность оправдалась: уже следующей весной из Франции пришла весть, что профессор скончался в своем номере отеля в Авиньоне. Причем оказалось, что он загодя устроил так, чтобы его похоронили в Ницце, на кладбище тамошнего православного храма. И в этом виделось точность и возвышенность высокого духа старого профессора: он разделил себя посмертно между своей исторической и своей настоящей родиной.

Естественно, проститься с Учителем Женечка не смог. Лишь много позже, чрез двадцать без малого лет, оказавшись в Ницце, он нашел русский православный собор, построенный одним из Великих князей, нашел и могилу, положил на плиту букетик розовых гвоздик, как тогда.

Внешне Женечка никак не выдавал своего горя: дома за него плакал Паоло. Но без Люмьера безутешному Женечке сразу опостылел и институт, и кафедра, хоть в течение нескольких месяцев он вел-таки семинар своего учителя — в память о нем, хоть и не подумал сдать экзамены за четвертый и пятый курс. То есть он являлся преподавателем, не удосужившись получить диплом об окончании института, случай неслыханный. Впрочем, дальнейшая карьера Евгения Евгеньевича показала, что в своем небрежении условностями он был прав: никому никогда никакого диплома спросить с него не приходило в голову. А если уж приходилось заполнять в анкетах графу специальность, Евгений Евгеньевич с чистой совестью писал театральный критик, и этого всегда оказывалось довольно.

22

До встречи Равиля Ибрагимова и Евгения Евгеньевича, встречи, оказавшейся роковой для обоих, оставалось почти двадцать лет. И, наблюдая со стороны, можно было бы счесть, что Евгений Евгеньевич проживает эти годы довольно безмятежно. И даже не без приятности.

Давно прошли времена, когда Женечка и Паоло существовали впроголодь, одевались во что попало, но не без вызова: отец подкидывал деньжат вразброс, мало и нерегулярно, а мать Павлуши совала сыну в карман сущие копейки со своих актерских заработков, когда тот залетал в родное ленинградское гнездо. Но, тем не менее, жизнь вели богемную, вольную, у них любили бывать, несмотря на отдаленность. Принимали умных интересных гостей и того, и иного пола. И на дешевое алжирское красное вино всегда хватало. Кавалеров, впрочем, Женечка Павлу запретил приглашать, нечего делать из квартиры гейский притон.

Ложились под утро, вставали к четырем дня, но Женечка, уже уйдя из института, умудрялся поспевать сочинять свои статейки. И его гонораров хватало и на билеты до Питера, как упорно называла этот город советская интеллигенция. И до Феодосии, коли приходила охота сорваться в Коктебель. И даже на немудрящий антиквариат, который в тогдашнем Ленинграде был дешев. Вскоре Женечка заработал и на новые металлокерамические зубы, но по-прежнему, смеясь, все так же по привычке прикрывал ладонью новый белозубый рот.

Теперь, поменяв две квартиры, Евгений Евгеньевич, прихватив, разумеется, Паоло, водворился в четырехкомнатные хоромы, так плотно заставленные диванчиками энд буфетиками, что все равно было тесновато, палаты называл эту квартиру Паоло. И развесил по стенам старинные портреты из комиссионки, когда гости спрашивали — семейные ли, небрежно отмахивался: ах, что теперь об этом говорить. Но и на противном не настаивал, скромно уходил от темы.

Научились разбираться в сырах и в винах, находили подвальчики, в которых таились продуктовые лавки с деликатесами, если знать места, в Москве все можно сыскать, приговаривал Женечка. Устраивали подчас богатые приемы, заказывая еду в кулинариях Пекина или Праги. Но на многочисленных банкетах, которые приходилось посещать, Евгений Евгеньевич по давней привычке недостаточной молодости все равно наедался впрок. Он с грустью вспоминал одного институтского преподавателя, старого блокадника, который, казня себя, не мог удержаться и не собрать в портфель в институтской столовой недоеденный хлеб с чужих столов. А ведь Евгений Евгеньевич изучил теперь все дорогие московские рестораны, но сам для себя предпочитал маленькие и тихие, подешевле, любил китайские, и не из экономии — просто в них, по его убеждению, лучше кормили.