Читаем Спасти Цоя полностью

Уловив в моем вопросе подтекст, связанный с возможными музыкальными влияниями, оказавшими воздействие на их выбранный стиль, Катковский заметил, что в качестве ориентира они вполне сознательно предпочли американскую группу Renaissance.

– Американскую? Ты ничего не путаешь? – изумился я, поскольку еще от отца был наслышан об одноименной английской рок-группе, а мой папа был музыкальным энциклопедистом, отлично разбирался практически во всех стилях и направлениях рок-музыки, но особенно по душе ему был так называемый прог или прогрессивный рок, поэтому он и звучал у нас дома, наверное, чаще других – King Crimson, ELP, Pink Floyd и, конечно, Renaissance с голландским Ekseption, которые справедливости ради, стоит признать, были не столь известны, как другие их более именитые собратья по стилю.

– Американская, американская, не сомневайся, она – из Нью-Йорка, – подтвердил Катковский, – слышал ее в одной из программ «Голоса Америки», известна тем, что все ее участники – с консерваторским образованием и являются детьми выходцев из Англии, в самом начале Второй мировой войны эмигрировавших в Америку. Как и мы, они играют исключительно инструментальную музыку.

«Господи, а куда же подевался божественно чистый женский вокал, эта визитная карточка английского “Ренессанса”? – мне только и оставалось про себя подивиться, – что, опять очередной футуристический выверт? и чего только не случится в этом перевернутом с ног на голову времени, в которое мы попали, просто с ума сойти можно!»

…Попойка, естественно, не закончилось одной бутылкой; Катков-ский посреди ночи сбегал за другой, – куда он там бегал, на какой «пьяный» угол, не знаю, но точно – не домой, его не было где-то с полчаса, а, может, и больше, не помню, точно, за временем не следил, уже пребывая в легкой прострации, перед глазами уже круги плыли, я начал икать, помню только, что Шульц весь извелся, начал чертыхаться, что выпивку не несут, им-то что двоим, для них это дело привычное, а вот мне пришлось туго, утром едва концы не отдал. Но забегать вперед не буду…

Хоть той ночью мы много и говорили о музыке, но для нас с Шульцем была важна тема, связанная с повседневной жизнью молодого рижанина в новой обстановке. Коснулись мы и чисто исторических вопросов, узнали много нового и интересного. К примеру, почему вместо Памятника Свободы в сердце Риги стоит монумент, воздвигнутый в честь епископа Альберта? Оказалось, что немцы не простили латышским националистам непродолжительного, но ожесточенного сопротивления, которое «лесные братья» вели несколько лет после окончания войны. Костяк партизанских отрядов составили бывшие офицеры армии буржуазной Латвии и демобилизованные эсэсовцы из Латышского легиона, не согласные с тем, что Гитлер отказался предоставлять национальный суверенитет Латвии, как ожидалось здесь многими. Семь лет после окончания войны «лесные братья» бродили с хутора на хутор, наводя ужас на крестьян, жгли дома гитлеровских приспешников, безжалостно расправляясь и с самими немцами; акты возмездия успешно проводились даже в Риге. Мятежников возглавил некто Янсонс. Как только Катковский произнес знакомую нам с Шульцем фамилию – мы оба, хоть и поддатые были, но сразу навострили уши.

– Кто, кто? – пьяно переспросил я, не к месту громко икнув, вышло смешно.

– Янсонс. Мартиньш Янсонс, – ответил Катковский и шутливо заметил, – этому историку больше не наливать.

Наверное, однофамилец, подумал я. Трудно было себе представить геноссе Янсонса, этого сортирного проныру, беспощадно поливающим из «шмайсера» смертоносным свинцом немецких карателей, прочесывающих леса во время облав на латышских партизан. Еще сложнее – несломленным героем с петлей на шее где-нибудь на Ратушной площади перед толпой насильно согнанных соплеменников. Нет, точно – не он. Просто – однофамилец, однако, странное совпадение.

В конечном итоге, благодаря предательству одного из подпольщиков этот Мартиньш Янсонс был схвачен гестапо, осужден и прилюдно повешен, националистическое подполье в Риге разгромлено, «лесные братья» поголовно уничтожены, а Памятник Свободы, называемый латышами между собой «Милда», как символ свободы и независимости нации, уничтожен – взорван. На его месте через несколько лет соорудили монумент, посвященный верному сыну Фатерланда епископу Альберту, основоположнику немецкого города Риги.