Читаем Sparks полностью

С тех пор изменились две вещи. Первая заключается в том, что спустя долгое время после смерти человека его воспоминания могут быть сохранены и переданы новым поколениям, даже тем, у кого нет доступа к средствам массовой информации. Другое дело, что изолированные группы теперь имеют возможность объединяться. Это позволило большим группам людей понять, что они не одиноки в своем несоответствии между официальной версией реальности и их жизненным опытом. Именно это имела в виду китайский критик Цуй Вэйпин в конце главы 4, когда поняла, что существование журнала Spark означает, что она и другие люди не одиноки.

Этот переломный момент вызван цифровыми технологиями. Это не означает "интернет" в том смысле, в каком люди думали о нем поколение назад. Тогда Сеть воспринималась как неконтролируемая, почти магическая сила, способная обойти цензуру и распространить правду по всему миру. Как вскоре выяснилось, авторитарные государства быстро смогли контролировать онлайн-контент с помощью цензоров и программного обеспечения.

Но цифровые технологии все еще могут позволить людям делиться своим опытом так, как раньше это было невозможно. Хорошим примером может служить Spark. Вскоре после выхода журнала его закрыли и конфисковали все экземпляры. Когда Культурная революция закончилась и горстка выживших смогла заглянуть в свои личные дела, они увидели полицейские копии журнала и сфотографировали материалы. Но он оставался в их личном распоряжении или распространялся лишь среди нескольких десятков выживших.

Эти группы, которые в исследованиях памяти называют "группами-носителями", могли бы оказать непосредственное влияние в Китае, если бы имели доступ к средствам массовой информации. В большинстве своем они этого не сделали, но, тем не менее, их знания распространились благодаря развитию цифровых технологий. В случае с Spark это позволило членам организации сканировать журнал в формат PDF и отправлять его по электронной почте другим людям. Медленно, но верно этот процесс превратился в снежный ком, пока журнал не стал широко известен. Воспоминания, которые когда-то были личными, стали коллективными - не для всех китайцев, но для значительного числа людей в стране, многие из которых были высокообразованными и влиятельными.

Именно так другой теоретик памяти, Алейда Ассманн, называет разницу между "хранимой" и "функциональной" памятью. Цифровые технологии позволяют хранить предметы, защищая их от естественного разложения временем или цензурным уничтожителем бумаги. Но функциональными они становятся только тогда, когда их можно использовать. Ассманн сравнивает это с музеем, который переносит экспонаты из своих хранилищ в витрины. Государственные архивы и, позже, работа групп жертв позволили сохранить память об Искре, но она оставалась хранимой памятью, к которой общественность не могла получить доступ. Цифровые технологии сделали ее функциональной, позволив тысячам и даже миллионам людей узнать о ней через фильмы, книги и статьи.

Благодаря этим технологическим преобразованиям некоторые китайцы могут легко видеть, как правительство излагает историю в своих корыстных целях. Правительственные пропагандисты могут наводнить СМИ своей версией реальности или затормозить нежелательную информацию. Эта изощренная форма цензуры означает, что большинство людей все равно согласятся с правительственной версией событий. И все же сейчас достаточно людей имеют доступ к альтернативным интерпретациям прошлого, чтобы вопросы стали широко распространенными и настойчивыми, несмотря на все более жесткие репрессии.

Подъем китайских контр-историков важен, поскольку он происходит в жестко контролируемой политической среде и бросает вызов легитимности Коммунистической партии. Но это также часть глобальной тенденции. Если мы посмотрим на наши страны - Африку, Америку, Азию или Европу, - то увидим, что все мы переживаем бум памяти - постоянно растущее число книг, фильмов, выставок и произведений искусства, которые пытаются осмыслить настоящее через прошлое. И чаще всего об этом прошлом рассказывают очевидцы.

В западных странах эта тенденция началась после Первой мировой войны. Массовая грамотность, дешевые издания и новая киноиндустрия помогли миллионам людей понять эту травматичную войну через концепцию шока от раковины. Даже люди, не участвовавшие в боевых действиях на фронте, чувствовали, что их поколение пережило своего рода боевую травму. Такое слияние идентичности и травмы стало нормой во всем мире. За последние несколько десятилетий общая травма стала определять не только поколения, но и группы людей и даже нации: Холокост для Израиля, Нанкинская резня для Китая и геноцид для Армении.