Читаем Совсем другие истории полностью

Для Джейн это было уже слишком — параллели были чересчур очевидны. Она потянулась к пульту, чтобы переключить канал, но тут стали показывать (а это было всего лишь очередное шоу) двух экспертов-историков, которые подробно обсуждали одежду мертвеца. Крупным планом показали рубашку Джона Торрингтона — покрой без особых претензий, с высоким воротничком, из хлопковой ткани в тонкую бело-голубую полоску, с перламутровыми пуговицами. Полосатый узор был набивной, без переплетения — иначе рубашка обошлась бы дороже. Брюки были из серого полотна. «Ах вот что, — подумала она, — о гардеробе говорят». Настроение у нее улучшилось — этот предмет был ей знаком. Ей нравились серьезность и почтение, с какими они говорили о полосках и пуговицах. Рассуждать о современной одежде — это легкомыслие, а об одежде прошедших времен — это археология. Винсент оценил бы такой поворот мысли.

После окончания школы оба получили стипендии для учебы в университете, причем Винсент уделял занятиям меньше внимания, а учился лучше. Тем летом они все делали вместе. Устроились на работу в одни и те же кущи с гамбургерами, вместе ходили после работы в кино, хотя он за нее и не платил. Время от времени, по старой памяти, они наряжались в тряпье и представлялись чудаковатой парочкой, но в этом уже не было легкой и нелепой выдумки. Им стало казаться, что в таком виде они, вполне возможно, и закончат свои дни.

В первый год учебы в университете Джейн перестала встречаться с другими парнями: нужно было работать, чтобы жить так, как ей хотелось, и все время уходило на работу, занятия в университете и на Винсента. Она думала, что могла бы и влюбиться в него. Чтобы узнать точно, им, наверное, нужно было бы переспать. В этом деле она никогда не шла до конца, не доверяла мужчинам, опасалась последствий. А Винсенту, думала она, пожалуй, довериться можно.

Но получилось иначе. Они держались за руки, но не обнимались; затем тискались, но не так чтобы очень; целовались, но не до одури. Винсенту очень нравилось смотреть на нее, и глаз он не закрывал. А она закрывала, а потом открывала — и вот он здесь, в глазах свет уличного фонаря или луны, и он с любопытством смотрит на нее, словно ожидая дальнейших событий, к своему вящему удовольствию. Заняться с ним любовью казалось вообще невозможным делом.

(Позднее, уже окунувшись в разговоры о сексуальной революции — о ней в конце шестидесятых рассуждали все, кому не лень, она говорила не «заниматься любовью», а «заниматься сексом». Впрочем, сводилось это к одному и тому же. Занимаешься сексом, а из этого получается любовь — и это не зависит от тебя. Просыпаешься в постели, а чаще просто на матрасе, тебя обнимает чья-то рука, и ты спрашиваешь себя: а что будет, если продолжать в том же духе? Здесь Джейн начинала посматривать на часы. Она вовсе не хотела остаться на бобах. Уж лучше она оставит кого-то с носом. И она оставляла.)

Джейн и Винсент разъехались по разным городам. Писали друг другу открытки. Джейн перепробовала многое: держала кооперативный продуктовый магазинчик в Ванкувере, вела финансовые дела маленького театрика в Монреале, была редактором-организатором небольшого издательства, организовывала рекламу танцевальной труппе. Она держала в голове кучу мелочей и частностей и умела складывать в уме небольшие числа — хоть для этого пригодилась нелегкая учеба в университете, — и недостатка в такой работе не было, если не требовать за нее слишком много. Ей не хотелось привязываться к кому-либо или чему-либо и брать на себя обязательства, связанные с душевными переживаниями. Это было начало семидесятых; старый неповоротливый мир женских ограничений, осторожности и боязни последствий исчез без следа. Распахивались окна и двери, в них можно было заглянуть, войти и выйти.

Она стала жить с мужчинами, но всегда у нее наготове лежали упакованные вещи — так легче было съезжать. После тридцати она решила, что хорошо бы заиметь ребенка, но как-нибудь потом, не сейчас. Пыталась представить, как бы это можно было сделать, не становясь матерью. Ее мать переехала во Флориду и посылала ей бестолковые, полные ворчания и жалоб письма, на которые Джейн изредка отвечала.

Она вернулась в Торонто и увидела, что жизнь в городе стала намного интересней. Винсент тоже вернулся из Европы, где изучал кинематографию. Здесь он открыл студию дизайна. Они вместе позавтракали, и все было по-прежнему: они были в тайном сговоре и чувствовали в себе силы бросить вызов человечеству. Они могли бы, как и раньше, сидеть у нее в садике возле цветочков, пить запретный джин и валять дурака.