Читаем Совсем другие истории полностью

«Америка». Однажды в «Америке» на высоте трехсот футов они заказали себе индийский завтрак, сидели за столиком и глядели на пышную зелень весеннего парка, которая радовала глаз своей буйной роскошью, а сейчас та зелень показалась ей просто непристойной, когда она вспомнила о ней здесь, в этой скудной, иссохшей местности. Моя страна такая же, как и твоя (ему захотелось сказать ей что-то приятное), огромная страна, в ней все кипит и молится богам, которых не сосчитать. Мы говорим на нашем скверном английском, и у вас английский свой. А до того, как стать римлянами, вы тоже были простой колонией и хозяин у нас с вами был один. Вы освободились раньше нас, и вы богаче, а во всем остальном мы одинаковы. На улицах та же пестрота и суета, и тот же мусор, и то же стремление получить все и сразу. Она сразу поняла, что он хотел сказать: он появился из страны, ей незнакомой, языки которой ей предстоит учить. Но к этой стране непросто подобрать ключи — так огромна и она сама, и тайна, которая равна заветному желанию ее познать.

Он говорил с ней о деньгах — ведь она была американка. Старое протекционистское законодательство и вышедший из моды социализм, который так долго был помехой для роста экономики, были отвергнуты, и можно было нажить приличный капитал тем, у кого нет недостатка в свежих мыслях и идеях. И даже принцу пришлось действовать проворней, чтобы считать на ход вперед. Его переполняли планы и проекты, а она слыла в финансовых кругах человеком, который может обвенчать идею с капиталом и достать для нужных ей проектов финансовые средства.

И даже чудо было ей доступно.

Она повела его в оперный театр и, как обычно, была взволнована звучаньем непонятных слов, о значении которых можно было догадаться по действиям актеров. Затем она привела его к себе домой и совратила. Там, в городе, она была хозяйкой — юной, уверенной в себе. У них возник роман, и она поняла, что может бросить все, что было у нее, и даже отказаться от самой себя. Она его любила исступленно, как будто его тело оказалось запертым входом в неведомое и она должна сорвать замок.

Но не все будет замечательно и дивно, сказал он ей. Там нет дождей, и сушь великая стоит.

Его дворец, к несчастью, был ужасен. Он осыпался прахом и смердел. В ее спальне шторы висят лохмотьями, и ложе ненадежно, а на стенах картины изображают бесстыдную любовь в замысловатых позах при дворе какого-то князька. И нельзя понять, кто на них — предки ее супруга или это просто холсты, купленные по случаю у назойливых торговцев. А в тускло освещенных коридорах звучит громкая музыка, но непонятно, откуда она исходит. И тени убегают от нее. Он вводит ее в дом и исчезает, ничего не объясняя. Она должна привыкнуть к дому.

В ту ночь она спит одна. Потолочный вентилятор гоняет над головой горячий липкий воздух, который булькает густой похлебкой. В голове неотвязные мысли о «доме»: полночное гудение вентиляторов и холодильников, овеществление их духа. Избыток материального гнетет воображенье, и тому трудно одержать победу. Все наши забавы и увеселенья полны сказочных уродов и чудовищ, ведь когда мы выйдем из кинотеатра или отложим книгу, или утихнет музыкальный гром и буря, тогда скука серых будней неизбежно навалится на нас и нам не деться никуда… Мы мечтаем об иных мирах и измереньях, рассуждаем о смысле того, что кроется за смыслом, представляем себе мир антиподов, ибо, когда мы бодрствуем, мир яви и вещей хватает нас и держит и мы не можем заглянуть за горизонт событий. А здесь, в тенетах пустого бульканья сухого воздуха, среди противно шуршащих тараканов, могут рухнуть все пределы и преграды; они и рушатся, и появляется возможность вновь пережить ужасный опыт.

Она всегда старалась держаться и не плакать, а сейчас ее стали сотрясать рыдания без слез, и она заснула. Утром ее разбудили звуки барабана и танцоры.

Во внутреннем дворе сошлись и девы юные, и опытные жены. Бил барабан, а в такт ему женщины отвечали движеньем танца. Колени врозь, ладони с вензелями пальцев повелевают движеньем рук, а шеи изогнуты в невозможном повороте, их взоры пламенеют, и они танцуют на прохладных камнях, перебивая барабанный ритм. (Ранний час, и двор еще в тени, и солнце еще на камни не упало.) А во главе танцовщиц высокая, прямая, как доска, старуха лет за шестьдесят — сестра мистера Махараджа, — в целом штате никто не смог еще превзойти ее в искусстве танца. Она увидела, конечно, новоприбывшую, но не подала и виду. Она — хозяйка танца, а танец — самое главное.

Вот танец завершен, и они стоят друг против друга, две женщины хозяина дома: его сестра и американка.

Что это было?

Танец жар-птицы, танец примиренья, чтоб от нее избавиться.

Жар-птица. (Ей приходит в голову Стравинский, спектакль в Центре Линкольна.)

Мисс Махарадж наклоняется к ней. Эта птица не поет, говорит она. Ее гнездо сокрыто ото всех. И если она коснется женщины своим крылом недобрым, та женщина сгорит.

Конечно, такой птицы нет. Это все сказки старых жен.

Здесь нет сказок старых жен, поскольку нет, увы, и самих старых жен.