Читаем Современная любовь полностью

В первый раз, когда я ужинала у нее, три коричневые свечи таяли в высоких канделябрах. Низенький китайский столик покрывали закуски: канапе из сырой рыбы, насаженной на стеклянные палочки, фуа-гра, креветки, салат, приправленный сахаром и перцем. А также тщательно подобранное шампанское Piper Heidsieck и очень крепкие коктейли. Задыхаясь от чувства неизвестности и полная недоверия к русскому, греческому и китайскому алкоголю, я едва притронулась к еде. Меня подташнивало от тяжелых ароматов парфюма, и я попыталась открыть окно: оно было заколочено. Я не верила, что эта встреча в такой удушливой атмосфере может способствовать настоящей дружбе с этой безжизненной женщиной, которая будто в беспамятстве опрокидывает рюмку за рюмкой. Однако впоследствии я еще много раз встречалась с Фифи Корде, всегда у нее дома, в роскошной темной квартире на 9-й улице. Моя квартира была слишком высоко, в ней было слишком пусто, слишком светло, к тому же беспрерывно звонил телефон. Она жила на первом этаже. Вся мебель, кроме гигантских статуй Будды, таинственным образом постоянно перемещалась с места на место. Сейчас кровать и стул стояли в углу, теперь вон там, а потом вообще исчезали. Фифи бродила среди призрачных сокровищ, почти незаметных в наполненной ароматами темноте, окна были забаррикадированы, воздух тяжелел от плотных штор и благовоний. Однажды вечером я принесла большую керосиновую лампу и зажгла ее, поставив перед своей тарелкой. Но обычно я сидела в темноте, замершая и неловкая. В этих комнатах, которые постоянно изменяли свой вид, наша дружба не слишком шла на лад. Три или четыре раза я заставала ее скрюченной в углу дивана, она что-то писала в блокноте, держа его на коленях. Она всегда виновато вскакивала, извинялась, бормотала: «Ничего, ничего, я уже почти закончила». Где она работала? В какое время суток? В обстановке квартиры ничто не выдавало ее рода занятий. Сама Фифи тоже: она отказывалась говорить о работе. Она не хотела признаваться, сколько ей лет. Она избегала упоминаний о Жаке или о чем-то, напоминавшем ей то время. Постепенно она сменила манеру изъясняться, интонации, выражения, полностью избавилась от акцента. Когда я сказала ей об этом, она ответила, что не понимает, о чем я говорю. Когда она уехала из города, я больше ничего о ней не слышала. Естественно, я совсем не удивилась тому, какой завесой тайны она окружила те дни в Нью-Йорке. И всё-таки я, как оказалось, тоже строила догадки и предположения, желая, как и многие, разгадать тайну, связанную с Т. Н. От этого некуда было деться: я уехала из города на четыре месяца, но все, кого я встречала, были заняты этим. У каждого была своя версия: это Джон, Дики, Родриго, «это не я». Доходило до смешного. Всякий раз, встречая старого знакомого, я думала: «Это он». В конце концов мне надоело. Я пошла на решительные действия.

Когда я спросила у Дики: может быть, это он – Т. Н. Фифи, он сказал: «Есть хихикающие пёзды и говорящие пёзды; есть сумасшедшие пёзды-истерички, которые тщательно подмечают смену сезонов; есть пёзды-каннибалы, они распахиваются широко, как челюсти, и могут проглотить тебя заживо; также существуют пёзды-мазохистки, они захлопываются, как устрицы, у них жесткая раковина, а внутри лежит жемчужина или даже две: есть неистовые пёзды, которые пляшут, завидев член, и мокнут в экстазе; есть пёзды-дикобразы, которые ощетиниваются и машут маленькими флажками на Рождество; есть пёзды-телеграфистки, которые отстукивают азбуку Морзе, и после них в голове сплошные точки и тире; есть политические пёзды, напитавшиеся идеологией, они отрицают даже менопаузу; есть пёзды-овощи, которые не откликнутся, пока не потянешь за самый корень; есть религиозные пёзды, они пахнут, как адвентисты седьмого дня, и полны бусин, червяков, ракушек, овечьих какашек, а иногда сухих хлебных крошек; есть пёзды-млекопитающие, обшитые нутрией, которые впадают в долгую зимнюю спячку; есть пёзды-круизеры, оборудованные как яхты, они хороши для одиночек и эпилептиков; есть пёзды-ледники, там даже от падающей звезды не зажжется ни одной искорки; есть разнообразные пёзды, которые не укладываются в категории и не поддаются описанию, такую можно встретить только раз в жизни, и она оставит на тебе след, клеймо; есть пёзды, которые сделаны из чистой радости».

Когда я спросила у Дики: может быть, Родриго – тот самый Т. Н., он сказал: «Кто?»

– Родриго. Родриго Кортес. Ну хватит, Дики, кого ты обманываешь? Ты же не хочешь сказать, что забыл такое имя… я уж не говорю о музыке… о человеке…

– Шарлотта, милая, – сказал он, поглаживая меня по руке, – это именно так. Ты когда-нибудь слышала о Стивене Дж. Керни?

– Нет.