Читаем Совиная тропа полностью

Сизари на гравийной дорожке энергично интересовались чипсами, оброненными гимназистами, догуливающими самые сладкие, как предутренний сон, часы каникул. Откупорив вторую бутылку донского «Голубка», мы незаметно перешли на лирику и принялись делиться секретами. Красоткин рассказал о романтических посиделках в грузинском ресторанчике с мануальным терапевтом.

– Кажется, она ко мне немного равнодушна. – Емеля наполнил наши стаканы – противник вещей-эфемеров, он захватил с собой две настоящие гранёные стекляшки. – Когда она проводит кончиками пальцев по моей руке или сжимает мою ладонь… Это непередаваемо. Это великая сила! И вместе с тем я чувствую, что это, пожалуй, самое малое из того, на что она способна. Её зовут Марина. – Он мечтательно вознёс взор к небесам. – Марина – морская… Она родом из Феодосии. Какие чудесные места – Феодосия, Судак, Коктебель, Новый Свет… Какой там Кипр – здесь, именно здесь истинная колыбель Афродиты! Бывал в тех краях и хочу ещё. Там и должна производить природа такие необыкновенные создания. Я распускал перед ней хвост, как последний павлин, рассыпал искры слов, хотел выглядеть интересным… Хотел взволновать её невозмутимую душу. Представляешь, до чего дошло?

Я улыбнулся: мне ли, большую часть своей недолгой жизни прожившему колобком с девизом «Казаться, а не быть», не представлять.

– Так хотелось увидеть интерес в её глазах. Хотелось посмотреть, как в них зажигается свет. Есть в голове у человека такая лампочка… – Красоткин пригубил вино и зажмурился, словно на обороте его век была отпечатана картинка того, о чём он говорил, и он сверял точность изложения. – Подумать только: я рассказывал ей про петербургский текст русской литературы.

– Про что? Прошу простить мою неразвитость: дворовое детство – футбол, казаки-разбойники, в кустах с девчонками бутылочку крутили… Штаны рвал на заборах, а не протирал в библиотеках.

(На всякий случай уточню: я книги в детстве, разумеется, читал, но что касается вот этой темы – тут пробел.)

– Объясняю, – снизошёл Емельян. – Есть такой термин – «петербургский текст русской литературы». В середине XX века его ввёл в оборот академик Владимир Топоров. Под этим самым петербургским текстом он имел в виду особое мифопоэтическое пространство, которое привязано к ландшафту, к топографии реального Петербурга, и выстроено созвездием блестящих сочинителей – Пушкин, Гоголь, Достоевский, Блок, Белый… – Емеля поскрёб переносицу в раздумье: продолжать ряд имён или достаточно? Решил – достаточно. – Они отражали в своих трудах, как в череде зеркал, этот ландшафт, эту топографию – с учётом, так сказать, отражения предыдущего. Так возник Петербург как особый художественный текст, включающий и сам объект, и его отблеск в творчестве титанов: Достоевский отражал Петербург с учётом действовавших там персонажей Пушкина и Гоголя, Белый – с учётом героев Достоевского и тех, кого тот уже учёл, и так вплоть до наших дней. Своего рода зеркальный коридор. В результате возник особый феномен культуры внутри тела большой русской литературы – тот самый петербургский текст. – Докладчик перевёл дыхание. – Само собой, это довольно вульгарное изложение идеи Топорова.

– Емелюшка, родной, ты всё это рассказывал мануальному терапевту за столом с кавказскими яствами?

– Представь себе, рассказывал! – Красоткин округлил глаза. – Ведь тут есть тайная интрига.

– Выкладывай.

– Когда явление получило должную оценку и законный научный статус, ревнивая Москва тут же принялась искать свой, «московский» текст. – Емеля вновь поправил на переносице незримые очки. – Все основания вроде бы налицо: тут тебе и Островский, и Гиляровский… Были проведены глубокие изыскания, но «московский текст русской литературы» научного признания так и не обрёл. Вероятно, дело в том, что москвичи не очень любят свой город, и легко меняют его историческую подлинность – соответствие первоначальному виду – на комфорт. Оттого то и дело перекраивают и перестраивают белокаменную. Собственно, сама перифраза «белокаменная» давно уже не имеет к Москве никакого отношения. Понимаешь? Сам московский топос – не сохранил лицо. То есть его отражение в литературе, накладываясь на реальное пространство города, не даёт ожидаемого совпадения. Проецируя Москву Островского на современный город, мы не находим Москве Островского там места. А Петербург сохранил основу своего градостроительного замысла, сберёг своё лицо, и потому маршрут метаний сходящего с ума Евгения, спасающегося от копыт коня Медного всадника, до сих пор легко здесь проследить.

Помнится, я тогда подумал: Емеля – не коренной, отсюда и эта экзальтированная преданность невским берегам. Что человек, в этих местах исконный, принимает как должное, то прибылому кружит голову.

Мы выпили. Красоткин снова наполнил наши стаканы, после чего продолжил: