Перед глазами замелькали чёрные пятна, и от боли свело низ живота, словно раскалённым клинком пронзили насквозь. Дара задыхалась, она схватилась руками за юбки, как если бы хотела содрать их, а вместе с ними и кожу, чтобы разорвать ногтями собственный живот и вынуть наружу боль.

Между ног сделалось горячо и влажно. Дара скользнула рукой под юбку и с ужасом уставилась на свои окровавленные пальцы.

И осознание коснулось висков липкими холодными ладонями. Кровь…

– Долг уплачен, – прошептал голос.

Ледяные руки разжали хватку.

Задыхаясь от рыданий, Дара осталась лежать на земле. Разум ослепило яркое пламя. Дым помутил рассудок, пепел забил горло. Внутри стало пусто, словно она утратила не только чужую жизнь, но и собственную душу.

Вокруг ревело пламя, вокруг умирал город, и Дара ждала, когда смерть наконец уже придёт за ней.

Лица коснулся ветер.

Над Дарой кружила сова. Она пропела гулко и взлетела выше к небу.

И тогда пальцы Дары нащупали на груди вороново перо.

Часть вторая

Огонь, которым дышит земля

Глава 11

Ратиславия, Пяски

544 г. от Золотого Рассвета, месяц трескун

Минула Ночь костров, и дни сделались длиннее, но солнце по-прежнему заходило за лес рано и тени высоких сосен укрывали избушку на берегу Модры.

Каждый вечер Дара сидела на ступенях крыльца, наблюдая, как скрывалось солнце, как умирал светлый день. Здислава не звала её в дом, не спорила, не поучала. Казалось, ей не было никакого дела до Дары и её самочувствия. Лесная ведьма не умерла, дар свой не растеряла и, что главное, уйти из Пясков не пыталась, а остальное старуху не беспокоило.

Избушка стояла отрезанной от остальной деревни, у самой реки. Летом, должно быть, здесь и вправду становилось красиво и берег Модры был покрыт нежным, словно шёлк, песком, но зимой под глубокими сугробами всё вокруг обратилось в белую пустошь.

Дара смотрела на западный берег, на заходящее солнце и тёмные сосны, и в голове не было ни одной мысли. Здислава, верно, считала, что Дара грустила в одиночестве, но никаких чувств у Дары не осталось. Остались только ожоги, что долго заживали, раны, что гноились, пустота, что пожирала изнутри.

Недалеко от крыльца стояла высохшая, облысевшая яблоня, ветви её изогнулись криво, словно изломанные руки, к самой земле. Кора потрескалась и сходила со ствола, как старая кожа со змеи, и в час, когда солнце играло тенями на берегу, Даре казалось, что под этой корой и не было ничего вовсе.

Редко к их избушке приходил кто-нибудь из деревни, приносил яйца или масло, молоко или творог. Дара ела мало, каждую ложку запихивала в рот через силу, и еда вставала ей поперёк горла.

Гости заходили не без причины и подарки приносили не просто так. Пяскинцы быстро прознали про ведьму, поселившуюся на берегу реки. Прежде в избушке жила старая знахарка, но той не стало много лет назад, и никто не рискнул тронуть её дом, пока не пришла Здислава.

Поселившись в Пясках, старуха принялась ворожить и делать заговоры на удачу и любовь, снимать сглазы и их же насылать, только лечить у неё выходило худо, а зимой многие мучились кашлем и горячкой. Дара первое время оставалась безучастна к чужим бедам, но в один вечер к ним пришла женщина с ребёнком на руках. То был мальчишка лет четырёх: светловолосый, круглощёкий, со смешным курносым носом. Дара наблюдала, как мать мальчишки молила Здиславу о помощи, как ребёнок надрывно кашлял, задыхаясь, но смотрела на них как сквозь бычий пузырь. А потом мальчишка вскинул лицо, залитое слезами, распахнул испуганные зелёные глаза, и Дара вздрогнула.

Она смотрела на мальчишку, на его светлые вихры и изумрудные глаза, а сердце сжималось в груди, и руки будто сами потянулись к нему.

Мальчик не успел отдышаться толком, как вновь зашёлся кашлем.

Дара положила руки ему на плечи, а мать, трещавшая без умолку и умолявшая Здиславу придумать, как спасти её дитя, вдруг замолкла.

– А это?.. – спросила она удивлённо, будто и не замечала до этого Дару.

– Внуфка моя, – прошамкала Здислава.

– Тоже колдунья?

Старуха хмыкнула с сомнением.

Кашель не останавливался. Мальчишка раскраснелся, пытаясь вздохнуть, но вновь согнулся в приступе.

Дара огляделась лихорадочно по сторонам и схватила горшок прямо со стола. В горшке оставалась ещё пшеничная каша, и Дара вывалила её всю в миску.

– Смотри на меня, – она опустилась на колени рядом с мальчишкой.

Тот уставился на Дару с удивлением, и даже кашель остановился на мгновение, но грудь вновь затряслась и хрипы послышались из горла. Дара потянулась к нему губами, касаясь легко, почти невесомо и высасывая воздух.

Мальчик в страхе отпрянул прочь, но Даре он больше и не был нужен. Она выдохнула прямо в горшок и быстро накрыла крышкой.