Читаем Совьетика полностью

Но лет с 10-11 никто из нас с мальчишками уже кроме как по делу не общался. Просто у нас не было никаких общих интересов: у них был свой мир и свои игры, у нас – свои. Не знаю, какую роль в этом играло то, что если бы мальчик с девочкой дружили, их почти наверняка дразнили бы: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!» и спрашивали, когда свадьба. Это считалось чем-то очень постыдным. Но думаю, что если бы мне встретился мальчик, с которым у меня были действительно общие интересы, дразнилки меня не испугали бы. Но в нашем классе… Мальчишки были какими-то недорослями: гоняли как сумасшедшие по коридору и хлопали друг друга портфелями по затылкам. Говорить с ними было не о чем. Они были совсем еще дети – даже в 14-15 лет. Я и мои подруги их со скрытой брезгливостью сторонились. Были и такие девочки, которые в старших классах уже начинали по вечерам стоять на углу с этими же мальчишками, но их было мало, и ими мы брезговали не меньше, чем первыми. Почему-то считалось, что в 6-7 классах этот вопрос для нас должен был быть насущным: как его тогда формулировали, «может ли девочка дружить с мальчиком?» Дружить, кстати, в нормальном человеческом смысле слова, а не в современном. Но он не был для нас насущным, этот вопрос.. Когда моя классная руководительница задала его мне на классном часу, я искренне возмутилась – за кого она меня принимает?

– Тамара Петровна, да мне-то какое дело? Кто хочет, пусть дружит, кто им мешает?

– Ну Женя, вот скажи нам, как бы ты хотела, чтобы мальчики себя с девочками вели?

– Да никак, Тамара Петровна! Мне вообще ничего от них не хочется. Мне совершенно все равно, как они к нам относятся!

Я говорила совершенно искренне. Когда в 8 классе два придурка, как я их в связи с этой историей охарактеризовала, Коля и Леня, попробовали один раз ждать нас с Аллой возле школы после урока, чтобы вместе пойти по домам, мы с ней быстро смекнули в чем дело и, не доходя до них, повернули в совершенно другую сторону, оставив их стоять с открытыми ртами. Мама хохотала, когда я ей на них пожаловалась. А я была возмущена.

Я никогда не стремилась в жизни побыстрее стать старше, чем я есть. Фантазии не в счет, я никогда не вела себя в реальности в соответствии с ними. Возможно, я уже тогда понимала, что процесс этот необратимый. И в 15-16 лет я твердо знала, что я еще ребенок, и что мне некуда торопиться. В качестве взрослой меня ждет еще вся жизнь.

…В отличие от большинства своих одноклассников, я уже умела читать, когда пошла в школу. На уроках было легко, мне даже казалось странным, что меня заставляют читать по слогам, когда я давно уже могу читать бегло. С математикой тоже не было никаких проблем. А вот с прописями – были. Дома я научилась писать печатными буквами, а перейти на письменные и аккуратно их выводить оказалось очень трудно. У меня даже было несколько «троек» в прописях – первые и последние «тройки» за всю мою школьную жизнь. Кроме чтения, математики и правописания, у нас были уроки труда, рисования, физкультуры и пения. Во втором классе к ним добавились природоведение и русский язык. Все их, кроме пения, вела Нелли Тимофеевна. На уроки пения раз в неделю к нам приходила с огромным аккордеоном Вера Сергеевна – белоруска, бывшая партизанка, очень боевая блондинка с огромным пучком на голове. Помню, как я переживала, когда она, диктуя нам слова какой-то детской песни, настаивала на том, что слово «бельчата» надо писать без мягкого знака, потому что его нет в слове «белка» – а я-то точно знала, что в «бельчатах» есть мягкий знак… Вера Сергеевна пыталась учить нас нотной грамоте, но только самым ее азам: как какой нотный знак пишется. А еще мы распевали песни о Ленине и о революции и народную на не совсем понятном нам языке – «О, чiя це хатынка»

Вскоре, в ноябре нашего первого класса, нас приняли в октябрята, и у нас появились вожатые – старшие девочки из 6 класса. Мы ходили гордые как петухи! Нелли Тимофеевна была полна энергии: она то готовила с нами монтаж из стихотворений об Октябре, то разучивала с нами танец снежинок к новогоднему утреннику. В третьем классе она создала вместе с нами кукольный театр. Репетировали маршаковский «Теремок» мы прямо на уроках. Я была Лисой, Вадик – Петухом. Я вообще-то никогда не любила публичных выступлений. И до сих пор их не люблю. Но когда ты играешь роль за ширмой, как-то проще. Мы отдавали репетициям все свое свободное время – и, к нашему собственному удивлению, победили на городском смотре детских кукольных театров, где нашими соперниками были ребята постарше, да и к тому же еще почти профессионалы: из кукольного кружка при самом городском Дворце Пионеров! Они лучше водили кукол по сцене, но мы зато были более спонтанными актерами. И потому больше понравились жюри.