Читаем Совьетика полностью

За яблоки нам дома тоже приходилось регулярно воевать: еще когда яблони только начинали цвести в мае, я поглядывала на два яблоневых дерева перед домом и вздыхала: «Эх, опять урожайный будет год…» Мимо нашего дома была проложена тропинка до речки, и летом туда ходило отдыхать довольно много народу. На обратном пути часто отдыхающих начинало обуревать желание закусить зелепушечкой с наших яблонь. Если было позволить всем им это делать, то и от дерева ничего не осталось бы! Когда я была маленькой, звала в таких случаях на помощь дедушку, а когда подросла, то сама начала защищать эти два дерева. Яблоки на них были поздних сортов, на одном – даже такие, которые становятся вкусными только полежав пару месяцев в сарае, и было просто жалко видеть, как они пропадают ни за что. Тем более, что под деревом всегда валялось достаточно яблок, и было совсем не обязательно пыжиться и ломать на нем ветки. Я занимала свою боевую позицию на крыше с большим флаконом из-под маминой краски для волос, наполненным водой – и как только на дерево кто-нибудь покушался, я тут же окатывала его сверху прохладненькой водичкой! Мужчины, как ни странно, были добрее. Увидев меня, они обычно смеялись и переставали яблоки рвать. Некоторые даже извинялись. Женщины (хотя их среди рвунов было меньше) иногда начинали огрызаться в ответ, но довольно вяло: «Если это ваша яблоня, тогда почему она не за забором?» На это у дедушки был неотразимый аргумент:»А вы ее сажали?»

Но если к нам в окно стучали и по-хорошему просили яблочка, дедушка с бабушкой никогда не отказывали.

Самые противные рвуны попадались среди подростков – ребят чуть постарше меня, и для них у меня кроме душа было припасено убийственное восклицание, которое было призвано так пристыдить их, чтобы им никогда больше неповадно было так себя вести. »Яблоки химикатами политые!»- вопила я на всю округу.- «Завтра вас пронесет как миленьких, готовьте фталазол!» Современным гражданам, у которых по большей части чувство стыда вообще атрофировано начисто, трудно себе это представить, но мой боевой клич неизменно действовал. Ребята действительно краснели до ушей и быстро убегали. Разговоры при людях о туалете и обо всем, с ним связанным, были впитанным с материнским молоком табу. Не знаю, где там выросла Алла Пугачева, и какие родители были у нее, если ей всю советскую эпоху так позарез не хватало свободы говорить вслух слово «жопа»… Это слово было глубоко неприличным, о туалете выражались иносказательно (« пойду в одно место»), женщины на улице никогда не спрашивали мужчин, где здесь туалет, а мужчины соответственно не спрашивали об этом женщин. Я и по сей день этого не делаю. Помню, какой шок вызвала еще в начале 90х у нас в стране моя голландская подруга Петра – здоровенная краснощекая тетка в брюках, на голову выше всех наших мужчин, и как в страхе разбегались от ее вопроса пойманные ею на улице москвичи мужского пола.

…Интересно, а что бы сделали со мной на месте тех давних рвунов наших яблок их нынешние современники? Пристрелили бы? Сожгли бы наш дом? Не удивлюсь, если и так. Ведь мы теперь живем в «свободном мире»…

От Маруси и ее сестренок я научилась тому, что можно есть сливовую и вишневую смолу – она как слезинки выступала на стволах деревьев. Не от голода, конечно – просто это было вкусно. Особенно смола с вишни! М-м-мм… На улице мы проводили весь день, до самой темноты. Бабушка иногда выходила на угол – проверить, где я, я махала ей рукой, и она уходила. И зимой, и летом гуляли мы до темноты – «до фонарей», как мы говорили.

Тетя Таня возвращалась с работы то днем, то поздно вечером, в зависимости от смены – быстрым шагом, в промасленном комбинезоне. Частенько с бутылками молока, которые выдавали ей за работу на вредном производстве. (Еще такие работники намного раньше имели право выйти на пенсию.) Дети уже радостно поджидали ее на углу. Помню, как удивляло меня, насколько злой она иногда бывала – им доставалось от нее по первое число без каких-то видимых для того причин. Теперь-то я понимаю, что тетя Таня просто была очень усталой после работы. Но Марусе от нее доставалось редко. Как старшая, она пользовалась определенными привилегиями. Одной из этих привилегий и было хождение в театр: не так, конечно, часто, как туда водили меня, но Маруся тоже в нем бывала, и со своим классом, и вместе со мной и моей мамой. Мы обе настолько полюбили театр, что когда нам было лет по 10, создали свой собственный театр – летом, на улице за огородом. Мой дедушка вкопал на поляне два столба, к которым мы привязывали занавес. Это и была наша сцена. Пьесы писала я. Наша первая премьера была моя «сказка антиалкогольная» под названием «Солнцедар Лимонадыч» (Царь бутылок). Я исполняла в ней мужские роли, в дедушкиной старой кепке, под которой я прятала свои длинные волосы – за неимением на улице мальчишек. Единственным мальчишкой в нашей компании был Марусин младший брат Андрюша, а ему нельзя было доверить большее, чем роль злого волшебника из «Лебединого озера».