Читаем Совьетика полностью

Сегодня, как нас уверяют, ещё совсем немножко, ещё один рывок – и моя Родина с её смородиной в саду, запах которой я до сих пор помню, наконец "цивилизуeтся". Войдет, наконец, в мир, где у детей фактически нет бабушек и дедушeк, нет сказок перед сном, нет подвижных игр на улицах – и вероятно, поэтому нет и сострадания к малюткам на улице или к кому бы то ни было ещё. "Burn, motherfucker, burn!" – вопит под звуки рок-музыки в наушниках выросший с джойстиком в руке американский солдат в своем танке в Ираке, расстреливая в упор мирных жителей…

Хотим ли мы этого? Мира, где дома не варят варенья ("мы отучим российских жeнщин варить варенье!" – хвастались ещё в самом начале "демократии" немецкиe консервные фирмы, как будто бы это – действительное мерило нашего прогресса), мира, где меняют свои привязанности как перчатки, любя не то, что по душe, а то, что "в моде" (это только в "нецивилизованной" России ещё до сих пор помнят, кто такие «Смоки», Африк Симон и «Бони М» – и любят их!), где кладут ноги на сиденье в транспорте прямо рядом со специальным знаком, что это делать запрещается (в СССР в самом таком знаке нужды не было – никому из нас не пришло бы такое в голову. Видимо, из-за «несвободы» и «тоталитаризма»!), где никто, кроме иностранцев из стран Восточной Европы (по привычке ещё) и Третьего Мира, не знает, что в транспорте вообще-то хорошо бы уступать места старикам, беременным женщинам и маленьким детям… Мира, в котором вещи нельзя называть своими именами. Мир, в котором нельзя расиста назвать расистом, если у него толстый кошелек (это дефамация!). Мира, где нельзя иметь свое собственное мнение, отличающееся от того, что "полагается" думать (или уж, по крайней мере, выражать это отличное мнение вслух)?

В этом мире нет места и детским колыбельным, с которых начиналось мое познание мира. Потому что чем. меньше знает и чем. меньше учится думать и чувствовать будущий потребитель и будущее пушечное мясо, тем лучше. Колыбельные остались для него чем.-то аномальным, ассоциирующимся с "недоразвитыми" (нехорошими) странами: недавно на Западе здешними "антиглобалистами" выпущен даже диск с колыбельными из Сирии, Ирака, Ирана, Афганистана, Кубы и Северной Кореи под названием "Колыбельные из "осей зла"!

Колыбельные мне все дома пели по очереди, и я спала в постели со всеми родными по очереди, и никому из нас просто в голову не могло бы прийти, что в этом могло быть что-то неприличное. И я и по сей день помню запах каждого из моих близких людей. И то чувство покоя и уверенности в завтрашнем дне, которое исходило от каждого из них.

…В отличие от спокойной бабушки, дедушка Илья, наоборот, был человеком с взрывным темпераментом, но зато очень отходчивым. Он мог наговорить тебе гадостей (в рамках приличий: нецензурных слов он не употреблял, но был очень категоричен и резок в своих оценках окружающих – и прям, почти как голландцы!), а потом ходить вокруг с виноватым видом и пытаться загладить свои слова. Бабушку он глубоко уважал. Хотя ей приходилось с ним несладко из-за его ершистого характера (дома дедушка никогда не скандалил: вместо этого у него была привычка выходить на улицу и заводить "дискуссии" с соседями!), бабушка в такие моменты героически грудью преграждала ему путь, а он потом отлеживался на топчане, служившем ему кроватью на кухне около печи, пил огуречный рассол и стонал: «Ой, какой же я дурак! Ой, мне плохо! Больше никогда пить не буду!»

Как и большинство наших мужчин, дедушка Илья был не прочь выпить, – а из-за того, что на работе у него был свободный доступ к спирту, проблема эта одно время приобрела почти катастрофические размеры. В те времена за выпивку на работе карали строго, вплоть до тюремного заключения – и Илья "принимал" буквально за 5 минут до конца рабочего дня, а потом галопом бежал к проходным, "пока не развезло". К дому он подходил уже на полусогнутых…

Бабушка и дедушка и познакомились на заводе, где они вместе работали в химической лаборатории. Дедушка был гальваником по профессии. Закончив всего 7 классов, он не всегда мог четко и ясно изложить свои светлые мысли на бумаге, – и вот тут-то ему на помощь приходила бабушка. После её редактирования мысли обретали читаемую форму, и дедушка внес не одно рацпредложение и получил не одну премию за это на своем заводе.

С годами дедушка остепенился. Перед выходом на пенсию выпивал он уже только по большим праздникам и только в хорошей компании. И я его в самые "буйные" годы уже не застала. Мне было 3 годика, когда дедушка вышел на пенсию. Помню даже, как мы вместе ходили к нему на завод его пенсию оформлять.