— Так вы будете писать прошение?

— Нет.

— Вы хорошо обдумали свой ответ?

Он вновь поднял ко мне лицо. Всмотрелся внимательнее. И я немного похолодел. В его глазах не блестели радужки. Они сливались со зрачками и были черны, как сажа, как чёрный бархат, глубокие колодцы с вечной тьмой, куда не мог добить луч света, как чёрные дыры, поглощающие сам свет без шанса вырваться обратно.

И он был спокоен. Совершенно.

— Я не считаю нужным писать прошение. Я считаю приговор справедливым, — и вдруг улыбнулся мне, обнажив верхний ряд мелких одинаковых, без разделения на резцы и клыки, зубов. — Не волнуйтесь за меня.

И было в этой улыбочке нечто запредельное, лежащее за гранью добра и зла, такое, что я смутился, скомкано объяснил ему про акт об отказе, так же сумбурно его заполнил и смущённо покинул камеру. И гуляли по моей спине непонятно откуда взявшиеся мурашки. Вроде, не пугал он меня, и страха я не чувствовал. И неприязни не было. Симпатии или равнодушия, к слову, тоже. А было некое новое чувство, будто столкнулся я с невероятным, сказочным персонажем, только внешне похожим на человека. С лешим, например, или русалкой. Это совершенно не вписывалось в мои привычные ощущения, будоражило, сталкивало с мыслей и вследствие всего этого тревожило.

И лишь услышав за спиной щелчок замка, облегчённо выдохнул, будто морок пропал.

Какой странный человек!

Глава шестая. Любит наш народ всякое…

— Привет, Глеб! — сказала мне жена Пети, Вика.

Они как раз вновь отбывали на свою загородную «фазенду», но что-то копались, и я успел застать её и двоих детишек Петюни, пятнадцатилетнюю Елизавету и десятилетнего Ромку. Ромка весело со мной поручкался, улыбаясь во весь рот. Он уже заранее был всем доволен. И скорым приездом на природу, и предстоящими выходными, и приходом папиного друга. Лиза, как и все подростки, в её возрасте, смотрела преувеличенно серьёзно и хмуро. Кивнула и сухо кинула: «Здравствуйте, дядя Глеб». А вот Викушка, увидев меня в дверях с пакетом, предательски бренчащим посудой и шуршащим обёртками закуски, закатила глаза, и надув щёки выпустила тяжкий вздох. Но её формально вежливое приветствие не дополнилось обычным ворчанием вроде: «Вот, опять припёрся, алкаш. Сам „квасит“ и этого дурака спаивает. А ему за руль завтра». Видимо, Петя как-то поднял ей настроение.

Потом они выволоклись, гружёные рюкзаками, скарбом и инвентарём на лестничную площадку и загомонили так, что эхо заметалось меж лестничных пролётов и улетело вверх по шахте лифта. А потом дверь отсекла все эти посторонние шумы и посторонних в предстоящей вечеринке Петиных родных. И Петя теперь сам облегчённо выдохнул. Он тоже весь светился, будто попойка со мной ему доставляла несоизмеримое с остальными радостями удовольствие. А я протянул пакет и сказал ему:

— Свобода — это Рай! Как говорят умные люди у меня в вотчине.

— Заходи, не стесняйся! — Петя ухватил пакет за ручки и, взвесив в руке, уважительно покивал: — Угорим по-взрослому?

— Или! — вспомнил я присказку одесского капитана-начкара, привёзшего мне маньяка Бондаренко.

— Или что? — уходя в кухню, не понял Петя. — Не угорим?

— Нет, угорим однозначно, а «или» — это в смысле: «а как же».

— Я опять на балконе накрыл! — крикнул мне из кухни Петя, звеня моими «Джеками Дениэлсами», гулко булькая колой, разворачивая бумажные обёртки на ветчине, буженине, салями и прочих яствах.

Скупиться на закуску я не стал, потому что собирался заодно плотно поужинать. Да и дон Петруччо не страдал булимией на фоне анорексии. Вечер выдался тихим и не удушливым, как прошлые летние июньские дни. Почти прохладный ветерок шевелил прищепки над столиком со скатертью из клеёнки безумного шотландца, солнышко пряталось за стайками вспененных, как сливки облачков, а птицы в кронах тополей галдели наперебой.

Я уселся на промятую, словно на ней слон ночевал, широкую тахту, с удовольствием закурил. Но расслабиться и получить удовольствие от предвкушения предстоящего веселья не получилось. В дверь позвонили.

— Глеб, открой!! — заорал из кухни Петя. — У меня руки все в колбасе!! Это, наверное, Вичка забыла что-нибудь!!

— Иду!! — я притушил «королевский бычок» в консервной банке и поднялся.

Но это была не Вика.

За дверью стоял, сияя, как начищенная бляха, Шустрый. Сердцем Коля меня что-ли чует, как Шариков? В одной руке он держал за хвост провода «болгарку», а вторую хитро прятал за спиной.

— Здорово! — хмуро от разрушения нашей с Петей интимности, сказал я.

— Здорово! — сказал Шустрый и без перехода спросил: — Хрен нюхать будешь?!

И протянул мне под нос руку с зажатым в ней продолговатым предметом, видом и цветом больше всего напоминающим кусок плотного дерьма. Я рефлекторно отшатнулся, но мои ноздри зацепили ванильно-сладкий аромат шоколада.