Читаем Совесть палача полностью

Одетый в стандартную чёрную пару — пиджак и брюки, кепка валяется на подушке, свою гражданскую одежду ему пришлось выбросить из-за вшей, Кожухов повернул к нам своё недовольное кислое лицо с глазами-щёлками. Короткий ёжик жёстких волос, с неровными проплешинами от старых шрамов. Узкий лобик и выступающие валами надбровные дуги. Я такие только у обезьян видел. Лицо треугольное, узкое, покрытое какими-то остатками коросты. Манин его, что ли полечить успел? А что? Он уже три месяца сидит. Прибыл-то он, как сейчас помню, в немного помятом состоянии. Оперативники его лихо отделали напоследок. Да и конвой не стеснялся. У Кожухова было такое лицо, которое само просило, чтобы ему въехали. Просто для профилактики. И поэтому оба его глаза надулись зелёно-синими сливами, превратившись в щёлки. Нос, тонкий, с вывернутыми ноздрями, немного свернуло на бок, а тонкие кривые губы раздуло, как от пчелиных укусов и украсило заживающими кровавыми лопинами. А когда он открыл рот, кривя и заикаясь, я увидел, что и вместо зубов у него в основном гнилые пеньки. Но это ему ещё раньше коллеги по цеху, такие же биндюжники, выбили во время застольных бесед и возлияний. Синяки и ссадины бурели и на скулах, и на подбородке. Прямо крошка енот, человек-стрекоза! Потом, конечно, всё это зажило, но коричневые полосы остались под глазками. И теперь эти тёмно-карие глазки, в которых почти нельзя было различить зрачков, бегали испуганно, озирая нас.

Я немо стоял впереди всех, а остальные тоже молча глазели в ответ.

Пора.

— Заключённый, на выход с вещами! — хрипло разлепил я губы и прокашлялся.

— З-зачем? — привычно заикаясь, уточнил опешивший Димарик, как его принялись называть все, кто с ним перекрикивался из-за соседних дверей и перестукивался в стенки, а потом и суровые немногословные контролёры.

— Сюда подойди, — туманно объяснил Манин.

Димарик неуклюже выпрямил своё длинное худое суставчато-мослатое тело, тряхнул лопушками оттопыренных ушей, оглядывая камеру, словно очнулся в ней только что впервые. Но вещей у такого босяка не имелось, поэтому он бодро нацепил чёрную кепку и просеменил к нам. Встав в проходе, он немного помялся, ожидая развития диалога.

— Проверяй, — кивнул я прокурору и нахмурил брови на Кожухова: — Имя, фамилия, отчество, год рождения, срок, статья, режим?

Тот забубнил, сбиваясь, растягивая гласные в оборотах, когда его заикание включалось, и он забывал знакомые буквы, подвывая иногда в самых тяжёлых случаях от бессилия перебороть досадный дефект, привычно сорвал кепку, начав бессознательно мять её в руках. При этом он с недоумением и подозрением вертел корявой круглой «макитрой», будто мухами засиженной, пытаясь разглядеть в наших стальных невыразительных глазах тайный смысл такого интереса к его невзрачной персоне. Ещё бы, такие звёзды в таком количестве и все к нему на огонёк!

Но я, мужественно дождавшись окончания его представления, хоть это и было мучительно слушать, тем же формальным тоном сообщил, чтобы не томить бедолагу:

— Гражданин Кожухов, пришёл ответ на ваше прошение о помиловании. В помиловании отказано. Приговор привести в исполнение. Дать ознакомиться?

Костя ловко выдернул нужную бумажку из папки и протянул мне.

— Не-е, — тряхнул ушами Димарик. — Не-е. Сейчас?

— Сейчас, — веско сказал я, — вам необходимо пройти дополнительное обязательное медицинское освидетельствование. Для этого с нами майор Манин. А потом вас переведут в новую камеру. Для тех, кому в помиловании официально отказано. Пройдёмте с нами.

— А! Ы-ы, м-м-м… — не нашёлся, что ещё спросить ошарашенный такой новостью Кожухов, но Мантик ухватил его легонько, но настойчиво за хлипкое плечико и дёрнул наружу:

— Топай, давай, потом все вопросы!

Лёгкий Димарик, как тряпочная марионетка вылетел из дверного проёма и ловко оказался между нами и контролёром сопровождения. Тот привычно рявкнул:

— Прямо! Руки за спину!!

И мы тронулись расширенным составом в подвал к заветной душевой.

— А по-о-звонить можно? — скороговоркой в конце предложения бормотнул Кожухов не оглядываясь, когда его немного отпустил ступор на середине пути.

— Телефон уже греется, — ехидно вякнул из-за моей спины Мантик.

— Потом, Дмитрий Валентинович, потом, — многообещающе, добрым и усталым тоном сказал я. — Помоетесь, доктор вас осмотрит, составит акт и я дам вам позвонить. Кому звонить-то будешь?

— Ма-а-ме…

— Понятно, — выдохнул я и прикрыл глаза на ходу.

Теперь, когда это несуразное животное, само того не ожидая, шло к последней черте, во мне проснулась к нему жалость. Маме он звонить собрался! Вспомнил, мать её! Не раскисать! Не давать себе думать и представлять! Отключить фантазию!! Долбаное воображение! Нет у него мамы, и не было никогда. Он, как опарыш, из говна вылез, сам собой зародился от грязи, безысходности и невыносимой отвратительности бытия. Гомункул. Суррогат человека. Тварь.