Читаем Совесть палача полностью

Вжался в своё уютное большое мягкое кресло, забился поглубже в поролон, покрытый гладкой кожей, слился и затих. И стало немного легче. Теперь можно прикинуть варианты. Выбрать наименьшее зло. Вот она, настоящая правда жизни, перед финальной чертой ты всегда остаёшься в итоге перед чистым злом. Один на один. И победить его можно только своим, более лютым злом. Так что же? Дать последний отчаянный бой? Погибнуть красиво? Как комиссар Каттани? Но это только в кино можно снять такое красиво. После десятка неудачных дублей. А потом смонтировать и вылизать до совершенства. В жизни всё будет быстро, суматошно и грязно. Никаких красивых поз, никаких прощальных обличительных речей. Никакой печальной музыки. Просто треснет дверь от мощного тарана, закатится и грохнет свето-шумовая или просто дымовая шашка, а потом топот, мат и выстрелы. И хорошо, если убьют сразу. Вот так это и будет в жизни.

Некрасиво.

А если сдаться? Поднять послушно ручки, слёзно попросить прощения, потерпеть, пока тебя будут тыкать лицом в пол, и крутить локти за спину, стараясь вывернуть их из суставов. Послушать непременный набор нецензурных эпитетов, вгоняющих в грязь почище сапогов и кулаков. А потом будет эпичный проход в скрюченном арестованном виде через всю колонию. На глазах у всех, кто попадётся навстречу. А зеваки будут пялиться и смеяться вслед. Кидать тухлые яблоки и снимать на телефоны, на память для своей никчёмной истории. Чтобы потом, в курилках и углах показывать это омерзительное действо таким же ничтожным тараканам, и злорадно обсуждать мою незавидную судьбу. И внутренне содрогаться от мыслишки, что они-то тут, в тепле и уюте, а я — где-то в холодных сырых казематах. И завидовать самим себе от такого удачного сложения звёзд. Да уж, теперь никто из них не хотел бы оказаться на моём месте!

А я сам? Я сам тоже не в восторге от того, что всё так резко, чудовищно и круто повернулось и поменяло полюса. Теперь и мне не грех позавидовать кому-то постороннему. И подумать о том, что неплохо бы было чудесным образом «махнуться» с ним местами. Например, с беззаботным Шустрым. А что? Живёт себе человек, ни о чём не задумывается глубоко и серьёзно. Лепит себе из шоколада члены и веселится потом от души. И ведь далеко не слабоумный дебил, которые счастливы от рождения. Просто светлый, неисправимый оптимист, идущий вперёд легко и не заботясь о том, что в траве могут прятаться мины и ямы с кольями. И судьба его отводит от таких опасных мест. Но это его судьба. Моя же такая, как есть и никакая другая. Никак мне не поменяться с Шустрым судьбами, даже если бы мы оба этого очень хотели.

Да и смысла нет. Не буду я лёгким и весёлым теперь уже никогда. Тяжёлым неудобным, больным грузом повисла у меня за плечами совесть. Лев впился в плоть души, как клещ. И уже начал срастаться с моими мышцами, жилами и сосудами. Теперь он так и будет давить мне на плечи, отнимать мой сон, разгонять хвостом спокойствие, отпугивать радость. Прогонять любовь к этой жизни, превращая её в унылую тоскливую бесконечную жуть. Вот такое будущее ждёт меня впереди. Я пытался пройти испытание, я думал, что высшее окончательное просветление наступит после того, как я освобожусь от последней привязанности в этом перевёрнутом мире, но это был фантастический обман. Грандиозная афёра, так замечательно увенчавшаяся успехом.

Или я вообще ничего не понял?

В чём был скрытый смысл всей этой невозможной, нелепой, отвратительной пьесы? Что я должен был понять? Какой выбор сделать? Как повлияли бы иные события на основное её течение? Или всё равно она свелась бы к унынию и тоске? К серой хмари забытья и запустения. Всеми покинутый, всеми брошенный, преданый всеми, в кого сохранял остатки веры, я был бы всё равно выброшен на обочину бытия, чтобы там уже окончательно затухнуть и сгинуть. И там, в этой клоаке забвения, меня могла бы греть только одна мысль: «Зато я не стал убивать друга». Неубедительное утешение. Ведь зло всё равно бы свершилось. Так пусть я тогда буду злее самого зла, чтобы оно дрогнуло и отступило, прикрыв глаза от ужаса.

Теперь самым логичным завершением всего этого длинного субботнего дня будет собственная кончина. Только не от пуль «потешных войск специального назначения». Я не дам им такой возможности. В конце концов, я пока ещё здесь капитан моего безнадёжно севшего на мель корабля, и я принимаю решения. Пусть паруса ободрало бесшабашным ветром гнева, пусть днище пробито рифом догм и сводов замшелых путаных законов, пусть уже летит ко мне чёрная флотилия злых механиков, жаждущих сменить негодный винтик, но я, капитан Глеб Людобой, уже сделал свой выбор. В отличие от принца датского, что так и терзался до конца вопросом бытия. У меня ответ готов.

Не быть!