Читаем Совесть палача полностью

Кузнецов спокойно выслушал приговор, так как уже давно знал и его решение, и даже дату своей кончины. И был готов к этому, судя по его уверенному виду, лучше меня. Потом мы попали к душевой, а я всё глубже уходил в себя, ощущая, что никак не могу сосредоточиться и представить, как я смогу нажать на крючок. Невиновность скорпиона по моим представлениям была очевидной, а вот по внешним, общим, как раз — наоборот. И теперь, выходит, я совершу настоящее убийство, хоть, по принятым среди тех, кто по недопониманию своему, оставался в неведении настоящего положения дел, законам, он был, безусловно, страшным преступником. И не заслуживал не то что прощения, а даже капли сочувствия. Они жаждали его смерти уверенно, без колебаний, наблюдая и понимая только ту маленькую верхушку айсберга его деяний, которая видна всему рядовому обывательству. И которая чётко ложится в прокрустово ложе его законотворчества. А остальная, глубинная и истинная часть этой махины была теперь видна только мне. И это ужасало. «Титаник» равнодушного ленивого неведения бодро пёр вперёд, но только вопреки истории, как это принято в нашем идиотском перевёрнутом мире, теперь он разнесёт весь хрупкий и гармонично выстроенный массив льда скрытой правды и тайного знания.

И форштевнем этого выступлю я со своей маленькой злой пулей, уже вертящейся в предвкушении в каморе пистолета.

Кузнецов с интересом и абсолютно не боясь, осматривал чёрные внутренности своего резинового эшафота. Словно в лифт глядел, в предвкушении путешествия к незабываемому празднику или долгожданной свободе. Он даже немного улыбался, когда ожидая пояснений, повернулся к нам. Остальные сурово смотрели, не понимая, чему тот так радуется.

— Заходите внутрь, Олег Адамович, — предложил я.

Он покорно и с энтузиазмом вошёл. Стоял и смотрел на нас своими странными чёрными глазами, и чернота стен потянулась к его фигуре, почуяв родственную ауру. Он опять начал гипнотизировать меня, причём это распространилось и на остальных, менее готовых к этому членов моей расстрельной команды. Они оцепенели. А я, немного освоившийся уже в этих хитрых его приёмах, сглотнул с трудом и хрипло спросил:

— У вас есть последнее желание?

— Да, — оживился Кузнецов. — Сейчас я бы хотел сделать своё последнее предсказание. Предсказание это тебе, Глеб.

Я стоял в дверях, стараясь прикрыть его от остальных, непосвящённых в таинство. Только они всё равно всё слышали. Да и плевать! Они не в курсе всего того, что узнал я, они не поймут ничего. Подумают, что это лишь очередной бред при попустительстве моего самодурства.

— Жизнь твоя будет полной и яркой. Судить о продолжительности некорректно, так как определяющим её смысл будет именно концентрация того, что наполняет её смыслом, а не унылое тление в ожидании конца. Оценить свою жизнь непредвзято можешь только ты сам. Ты оставишь после себя послед. Ты ещё не знаешь, какой, но я тебя уверяю, помнить тебя будут долго и будут даже заочно любить. Ты сокрушишь своего врага внутри, победишь всех скрытых внешних недругов, и вырвешься на волю, презрев все условности и предрассудки. И никто не сможет тебе противостоять. Только ждёт тебя на этом пути испытание страшное. Если пройдёшь это испытание, падут все твои враги. Если нет, превратишься в одного из них. Ничего не бойся и помни, смерти нет! Делай, что должен, и будет новая жизнь, о которой ты ещё не знаешь. И попрошу теперь за себя. Стреляй без колебаний. Я к этому готов. Я этого жду. Выпусти меня.

Мрак в душевой сгустился, опять съёжив свет вокруг скорпиона, мрак теперь струился прямо из его глаз. А я никак не мог отойти от оцепенения. И где-то внизу живота шевелились зачатки паники от необходимости убивать его. От предстоящей омерзительной процедуры. Но слова его немного приободрили меня, и я всё же поднял «Наган», большим пальцем взводя курок.

Кузнецов стоял ко мне лицом, не шевелясь, спокойно следя за чёрным отверстием дула. Он ждал освобождения из этого маленького тоннельчика, в котором пряталась, готовая неожиданно выпрыгнуть, сама смерть. И ждал её с восторгом, в экстазе, как главного приза перехода в новый мир. Я же никак не мог надавить на спусковой крючок. Палец словно онемел, стал чужим, будто деревянным. А остальные молчали, как проклятые, недвижимыми статуями застыв позади. Даже Манин не сопел, затаив дыхание.

— Стреляй! — приказал скорпион, когда дуло посмотрело ему в лоб.

Я опять надавил на сталь крючка и понял, что палец еле шевельнулся, но сопротивление металла пружины было настолько огромным, что выжать весь его ход оказалось абсолютно невозможным. Как космонавту при старте попытаться встать из кресла. Огромная гравитация и перегрузка придавили моего указательного космонавта к скобе пистолета. И никак не выходило выстрелить.

— Не… Не могу… — вымученно выдавил я сквозь зубы. — Не получается…

— Стреляй!! — нахмурился скорпион и вскинул руки.