Читаем Совесть палача полностью

— Знаю! — я зло жеванул горсть анчоусов. — Под меня уже копают, но я не дремлю. У меня тоже, знаешь, все ходы записаны! Хрен им от советской власти, а не Глеб Панфилов в отставке. Так вот, о чём я? Да! Я — не государство! Я — не безликий его винтик, бессмысленно и беспощадно, чётко и в срок помогающий крутить общий механизм. Я — человек, со своими принципами, привычками и мировоззрением. И то, что мне дали в руки меч правосудия, меня не возбуждает и не радует. Из-за этого всё моё мировоззрение херится, привычки меняются, а принципы предаются. И это усугубляется всё глубже и глубже. А я, даже фантазируя, что те, кого я стреляю, что-то сотворили с моими близкими, всё равно не верю сам себе, не могу разозлиться и пойти по этой спасительной лжи самому себе. Рука не поднимается. Это, наверное, противоестественно? Или я конченый пацифист? Да у меня и родных-то уже не осталось, представлять нечего. Нет, не то это всё, не то… Вот так, как мне, если б тебе дали в руки «Наган» и сказали: «Стреляй, Петя, это преступник, он сделал то-то и то-то, он официально государством умерщвлен, как бешеная собака, осталось только выполнить формальность. Маленькую. Стрельнуть в него и привести в неживой вид, а то он уже тут лишнего наел и надышал. И тебе, Петя, за это ничего не будет. Даже ещё премию дадут в конце квартала!». Стрельнул бы?

Он задумался, но ненадолго. Посопел, пожевал рыбью полоску, а потом хлебнул пивка и твёрдо сообщил:

— А стрельнул бы! Хоть узнал бы, как оно? Каково это, человека убить?

— Вот ты дятел пёстрый! — огорчился я. — Всё, о чём я говорил, ты опять вывернул в теорию и какие-то предположения и мечтания. Или ты, как товарищ Сталин, который любил пошутить на встрече выпускников своей семинарии, напевая им песенку: «Ти хто такой?! Давай, расстрэляю!». Всё гораздо серьёзней. Я тебе так скажу, когда я первого своего казнил, у меня весь мир перевернулся. Словно было у меня две жизни. Одна «до» и вторая «после». И шагнув через эту грань, я уже к первой не вернусь. Никогда. Назад дороги нет. Я сам будто умер. И воскрес уже с клеймом. Которое не отмыть…

— А кто ж тебя заклеймил-то? — ехидно попытался подловить меня Петя.

— Он, — я поднял палец вверх.

— У тебя ж с попами, вроде, «контры»? — правильно понял мой посыл хоть и пьяный, но смышлёный Петя, недаром понимающий меня с полуслова, ведь мы с ним лучшие друзья.

— А попы и не причём. У них функция проводников. Они, как провод от выключателя до лампочки. Лампочка — Бог, который и так всем светит. Выключатель у каждого в душе. И это Вера. Поверил человек, выключатель — щёлк, перевёл его сознание в режим Веры. А если человек сомневается, вот тут появляется провод. Священники лишь могут Веру укрепить. Если она есть. Ведь Вера — дело добровольное. Насильно верить не заставишь. Вот они и тужатся, подводят Веру к каждому выключателю, и включенному, и выключенному. Бывает, и включают. А мне Бог и так светит. Мне костылей в виде религии, церквей и прочих внешних атрибутов не надо.

— Так если веришь, то зачем сомневаешься? Бог тебе всё простит.

— Именно, что сомневаюсь. Во многом сомневаюсь. Раньше думал — Бога нет. И это страшило. Вот умру я, как истинный коммунист-атеист и не станет меня. Совсем. Вообще. Черви доедят протоплазму, и только памятью в ваших мозгах останется воспоминание обо мне. А меня просто сотрут. Как файл с жёсткого диска. Тогда зачем я жил? Для чего дышал, что-то делал, что-то думал? В атеизме смысла нет. Но теперь для меня это был бы неплохой выход! А что? Умер — и всё обнулилось! Все счета и все долги! Красота! Но я поверил. Потому что так жить и так думать страшно. А Вера даёт шанс на какую-то надежду, что после того, как моя протоплазма придёт в негодность, у меня будет бессмертная душа. И вот ей-то долги и счета не закроют. А спросят по полной, за каждую мелочь, за каждый «косяк». А убийство, это, брат, тот ещё «косяк». С большой буквы «Косяк».

— Так ведь получается, что те, кто на войне…

— Да! И они тоже. Там какие-то другие мерки, уже прикинутые местными религиозными течениями, но всё равно и там убийство это грех. Как вирус оспы в вакцине. Мёртвый, но от того он не перестаёт быть вирусом. Для организма действие послабее, но и от вакцины ты болеешь. А грехи замаливать надо. Причём искренне. Вот тут у меня и затык. Гордыню я свою могу сломить и прийти, помолиться, а вот искренности не наскребу. Не сложил я пока в голове все пазлы. Работаю над этим…

— Ты в Ад боишься, что ли попасть? — спросил Петя так, будто уличил меня в постыдном невежестве.