Читаем Сотый шанс полностью

И все распрямились, и в этот миг от прилива неизбывной радости отпустили штурвал. Михаил не в силах был удержать колонку. Она вновь поползла назад, придавила его к спинке, а самолет, словно кем-то подстегнутый, круто полез в набор высоты. Скорость сразу стала резко падать, машина вот-вот сорвется в беспорядочное падение.

— Жмите!

Неистовый крик вернул всех к действительности. И все так навалились на штурвал, что перешвырнули «хейнкель» в пикирование.

Самолет падал в море. Люди видели это через широкое стекло кабины и, окаменев, оцепенело отжимали штурвал. На инструктаж не оставалось времени. Летчик бьет по чьим-то рукам:

— Отпустите!

Кто-то, поняв неладное, рывком оторвал от штурвала еще две или три судорожно въевшиеся руки. Колонка управления, регулируемая летчиком, стала медленно отходить.

Из пикирования в горизонтальный полет «хейнкель» вышел в нескольких метрах над бушующими морскими волнами.

Но не от близкой морской воды рубашка на Девятаеве стала мокрой и соленой.

Он, летчик-истребитель из дивизии Покрышкина, понимал, инстинктивно чувствовал, что выкрутасы «хейнкеля» на аэродроме и теперь вблизи него не остались незамеченными. Сейчас немцы поднимут пару истребителей — и всему конец.

И еще он, измятый, иссушенный, понял, почему немецкий самолет не слушался русского пилота. Ведь на бомбардировщиках есть триммеры руля высоты… Они устанавливаются на посадку — значит, подняты вверх, чтобы воздушная струя точно притерла хвост самолета к земле. А на взлет — опущены вниз.

Триммеры на «хейнкеле» были в положении на посадку. Практически и теоретически в таком случае самолет оторваться от земли не может. Это оговорено во всех правилах и инструкциях.

Но Девятаев немецкие летные инструкции не читал…

Надо переставить триммер на горизонтальный полет. А где же на приборном щитке та кнопка, тот рычажок?.. Не зная, нажмешь на такую штуковину, что не возрадуешься… Вот какое-то маленькое колесико правее сиденья.

— Володька, что тут написано? — прокричал Соколову. Не отпуская рук от штурвала, «штурман» торопливо перевел:

— Какой-то триер.

Михаил несколько раз повернул штурвальчик. Руки сразу почувствовали облегчение.

«Хейнкель» стал послушнее.

— Спасибо, ребята, — кивнул помогавшим держать управление. — Теперь я сам.

Надо уходить в облака, запутать след.

Высота восемьсот. Облачко рядом.

— Миша, истребитель!

Тот, словно играючи преимуществом в скорости, проскочил рядом, забрался повыше, показав желтое пузо. На «хейнкеле» у пулемета пристроился Кривоногов. Но то ли огорошенный пикированием, то ли по иной какой-то причине огня не открыл. Мог бы полоснуть по желтому брюху, любезно подставленному «фокке-вульфом», срезать его. Но Иван просто-напросто не знал, как стрелять из немецкой огневой машины.

Михаил о немце подумал:

«Чего он куражится? Наверное, других своих поджидает. Собираются под конвоем заставить нас вернуться на аэродром. Иначе хватило бы одной очереди…»

И «хейнкель» нырнул в спасительные облака.

Теперь истребители его не найдут.

Но и полет в густоте и темени облаков, когда не видно даже крыльев, — это мука адская. Чужую машину летчик не знает. Такой тяжелый бомбардировщик ведет впервые. И каждую минуту приходится не детские загадки разгадывать, а моментально решать уравнения с такими неизвестными, какие, кажется, и сочинить невозможно.

Самолет страшно болтает. Порой он проваливается словно в преисподнюю, хотя приборы и показывают набор высоты.

Стиснув зубы, летчик до предела напрягал силы, нервы, волю. Остальные молчаливо выжидали чего-то лучшего и неизвестного. Все они впервые поднялись в воздух и познавали его жутко и удручающе.

Куда, в какую сторону летит «хейнкель» в облаках — летчик не знал. Остальные считали — в Москву. Таков был уговор.

Верно, когда вчера в прачечной Корж назвал Москву и собирался доложить о тайнах Узедома маршалам, Девятаев не возражал.

«Пусть верят, — подумал Михаил. — А нам бы только за линию фронта. Над родной землей с чужими знаками на крыльях долго не продержишься».

И когда самолет пробил облака, над ними вспыхнуло веселое солнце, летчик облегченно вздохнул и улыбнулся ему.

Солнце укажет дорогу домой!..

А пока Девятаев еще не знает, по какому курсу ведет машину. Ведь перед полетом он не сидел с логарифмической линейкой, не прокладывал маршрут по карте.

Ни один командир не выпустил бы в воздух летчика с такой «подготовкой». Никто и никогда, вероятно, так и не летал.

Помог бы теперь штурман. Да Володя Соколов хоть и занимает в кабине его кресло, но самое большее, что может сделать, это разыскать карту. Она еще расскажет не все. Ее надо сличить с местностью. А пока «местность» — бугристая верхняя кромка густых облаков.

— Ванюшка, — позвал Девятаев Кривоногова, — часы у вахмана взяли?

— И документы…

— На бумаги — наплевать…

Теперь Девятаева могут выручить прежде всего часы… герр ефрейтора. Они и солнце помогут восстановить ориентировку, узнать, на какую дорогу, уверенно держась на крыльях жизни, вывел мятежный экипаж ставший надежным самолет-пособник.