— Понимаете, — с серьезным видом, воодушевленно врал Пацула, — гляжу, он гонится за мной. А догнать не может — скорость у нас одинаковая. Ну, думаю, каналья, я тебе покажу кузькину мать. Нажимаю на тормоза. Тот сразу оказывается впереди, стабилизатор задрал элероном, триммер отцепился. С размаху рубанул его из всех авиационных пушек по дутику. От «мессера» остались только стрингера да расчалки. Вот и весь бой.

— А сколько на вашем самолете пушек?

— Четыре. Три ШКАС, одна ШНАПС.

Корреспондент, не подозревая подвоха, добросовестно записал рассказ в блокноте.

Но прежде чем сесть за очерк о «подвиге» Пацулы, решил посоветоваться с комиссаром.

Какую «стружку» снял с него комиссар, Пацула умолчал. На стоянку пришел хмурый, в дурном расположении духа. Говорили потом, что корреспондентом был известный писатель. И будто он одобрительно отозвался о Пацуле: «А фантазия у этого парня развита и чувства юмора не занимать».

Теперь здесь, в лагере, было не до шуток.

Как-то, улучив подходящий момент, Пацула вернулся к «определенному плану». Но начал издалека.

— На Кравцова и Вандышева можно положиться?

— Как на себя.

— У меня тоже кое-кто есть. Во-первых, ты. Вон тот, в углу, молчаливый Аркадий Цоун. Воробьев добавит нам Китаева. Майор, Герой Советского Союза. Его даже в Берлин возили, блага предлагали. Намечен подкоп за проволоку. А там аэродром. Китаев знает немецкие самолеты. Понятно? Переговори со своими. Пока на других не указывай.

Воробьев сделал так, что в бараке-лазарете остались только члены «тайного совета».

Говорил Николай Китаев. Подкоп задуман не сегодня. Но людям изнуренным сделать это не под силу. Теперь прибыло «свежее» пополнение, сил прибавилось. Рыть лучше всего из санитарного блока. Но сначала нужно сделать лаз в полу. Выбрали руководящую «тройку», в которую вошел и Девятаев. Рана на ноге у него не зажила, и днем он оставался в лазарете. Воробьев пристраивал к нему двоих-троих «больных».

ПОДЗЕМНАЯ ДОРОГА

Железной скобой под нарами Аркадия Цоуна прорезали доски. Их надрезали наискосок так, чтобы лаз в подполье можно было закрывать теми же половицами. Это был невероятный труд, но он открывал путь к свободе, и тут нет такой тяжести, которую не одолеть.

Наконец, трое спустились в лаз. Барак стоял на деревянных сваях, обшитых снаружи тесом. Между полом и землей оставалась пустота примерно в полметра.

— Здесь будем трамбовать грунт из тоннеля.

Кравцов первым руками начал разгребать землю.

Все поверили в спасительный тоннель, все стали «забойщиками».

Ложками, котелками, жестянками вгрызались, углубляясь в землю.

Полчаса работы — смена. Составили график.

Копали только ночью, после изнурительного дня на рытье канав в болоте, на погрузке песка в карьерах, на строительстве бараков — с востока, из других лагерей, сюда привозили узников.

Вечером, раздав пайки хлеба, охрана захлопывала двери, закрывала окна глухими ставнями. Но в окнах были проделаны щели. Возле них становились наблюдатели за часовыми. Поснимав с себя всю одежду, очередная смена уходила в «забой». Подкоп вели неглубоко — на метр-полтора. К ноге «забойщика» привязывали тонкий шнур: если близко подходил часовой, дважды дергали за веревку. Ушел стражник — один рывок.

Одежду снимали, потому что грязная она могла вызвать подозрение.

Работа шла медленнее, чем хотелось бы. Много ли наковыряешь ложкой или миской? Они ломались. И аккуратные, педантичные немцы могли это заметить.

Нужна была лопата.

Девятаев намекнул про нее Алексею Ворончуку из соседнего барака: он знал, что летчики из лазарета что-то затеяли.

…Командир истребительного звена Алексей Ворончук и его ведомый Алексей Федирко вылетели на штурмовку железнодорожного узла.

На станции стояли воинские эшелоны, паровозы под парами.

Летчики огнем пробрили эшелоны. На втором заходе их нужно было сосчитать.

Взвыли зенитки.

На выходе из атаки в машину Ворончука впился снаряд. Алексей тянул подбитый самолет на восток, к дому. Но он не слушался его, катастрофически терял высоту.

Федирко, оберегая его, шел рядом, но не мог помочь товарищу, и Ворончук грохнулся в расположении немецкой обороны. Выскочив из машины, побежал по полю. А Федирко уже заходил сюда на посадку.

Он успел.

Выбросил свой парашют, вдвоем уместились в тесной кабине.

На взлет! Скорее! Уже бегут немцы, стреляют из автоматов.

На взлет!

Самолет бежит по полю. Быстрее и быстрее. Сейчас отрыв.

И вдруг — межевой столб.

Удар был таким, что отвалилась левая плоскость.

Оба раненых летчика — в руках у немцев.

Когда пришли в себя, их «успокоили»:

— Господа офицеры, вы счастливы, война для вас окончена. Мы вас отправим в глубокий германский тыл. Там в прекрасном живописном месте мы отпразднуем победу. Скоро в ходе войны наступит решающий перелом. Фюрер применит оружие, перед которым ничто не устоит. Вы можете и здесь искупить свою вину.

Летчиков разъединили. Две недели добивались от них согласия перейти на службу в германскую армию. Были и шантаж, и посулы.

— Ваш друг согласился, — объявили Ворончуку.

— Ворончук подписал с нами контракт, — сказали Федирко.