Читаем Сотник полностью

Князь же тем временем вынимал душу из сдувшегося Буяна:

— Скажи мне, тысяцкий, где ты был, когда моя родная сестра княгиня Агафья в полоне с детишками малыми безвинно страдала, а брат мой, князь Городненский, насилу отбился со своей дружиной? Почему ворогов один воевода Погорынский с ополчением бьет, да те бояре, что со своими дружинами сами к нему пристали? Ему-то ко мне на пир недосуг прибыть — сей славный муж татей прочь гонит. А не ты ли мне про него давеча донос учинил? А?!

Опаньки! Плюшки закончились — остались плюхи. Вот только терзают смутные сомнения: деда ли князюшка так рьяно защищает или своего зятя отмазывает? Стало быть, по официальной версии, городненский князь отбился, а эти тут портки просиживали, вот и пусть заткнутся со своими догадками и слухами. Интересно, что этот буянистый тысяцкий своему начальству нашептать пытался? Рупь за сто — ему быстро объяснили всю неуместность таких поползновений, ведь наверняка не удержался и брякнул про предательство городненского князя. Неспроста Вячеслав вначале про безвинно страдающую Агафью с детьми и "отбившегося" брата помянул — красиво одно с другим увязал.

Зря вы, сэр, в прошлый приезд посчитали его нерешительным — вон как при нужде собрался. Сам или его бабский корпус накрутил? Неплохо, конечно, что процесс принятия решений пошел быстрее, но, как водится, тут же появились другие сложности: он сейчас фактически стравливает сотню с теми поместными боярами, кто стоит за тысяцкого. Герр Теодор сразу сообразил, чем это пахнет, вон как желваки заходили".

Между тем боярин Буян скучно и не особенно внятно попытался оправдаться, почему-то напирая в основном на то, что волость его оскудела, едва-едва собрали подать, но без недоимок: видимо, намекал, что "уплочено". Правда, результат получился не тот, на который он рассчитывал.

— Оскудела, говоришь? — хмыкнул князь. — Ну так что ж ты здесь делаешь? Вот и я тут тебя на пир… от дел отвлек. Так и быть, выручу тебя — освобожу от лишней докуки. Тысяцким быть не неволю и при себе более не держу. Тебе волость свою надо поднимать — вот и собирайся, нечего в Турове порты просиживать. Мы тут как-нибудь и сами управимся! — Вячеслав махнул рукой кому-то из слуг. — Возок боярина Серафима подайте! Недосуг ему, уезжает.

Буян, налившись злой краской, хмуро глянул на князя, хотел что-то сказать, но, встретившись с его взглядом, передумал, молча развернулся и в общей тишине зашагал к выходу. За ним поспешила выбраться из-за стола тучная боярыня, цветом лица напоминавшая спелую вишню.

Князь Вячеслав проводил взглядом ушедших и, дождавшись, пока за ними закроют двери, снова оборотился к боярам:

— Ну у кого еще волости оскудели?

Друзей или хотя бы сторонников, способных ради него поссориться с князем, у Серафима Буяна не нашлось. А может, имелись, но предусмотрительные.

— Боярину Буяну хорошо — ни хлопот, ни забот, а нам теперь думать, тысяцкого искать… — Вячеслав с громким вздохом повернулся к столу, где сидели его ближники: — Иванко Захарьич! Прими на свои рамена сию тяготу!