Читаем Сотник полностью

— Ради тебя, матушка, я на любой подвиг готов, но жизнь моя мне не принадлежит — за мной люди, мне доверившиеся. Любой начальный человек силен ими прежде всего. Что же до того, что воевали мы доблестно, то так принято у нас в роду, ибо я восьмое колено воинское. Служба же моя, прежде всего, князю Вячеславу, а кроме него только воеводе Погорынскому. Прикажут — умру. В сотне у нас так издавна заведено. А что касается сердец девичьих…

Тут Мишка глянул наконец в сторону Дуньки, не ожидавшей такого выверта: та слушала его, забыв о необходимости смущаться, и губу с досады закусила. Уж что там ожидали от него услышать княгини с настоятельницей — неведомо, а она, похоже, и впрямь разлетелась мыслями. Мишка с трудом удержался, чтоб не подмигнуть девчонке ободряюще, чтобы не куксилась, и продолжил, глядя прямо в глаза "прабабушке":

— Как бы хороша и соблазнительна ни была дева, но если разумна, то и сама не станет требовать от воина, чтобы он в таком деле одними только чувствами руководствовался. Ибо и герои греческие, которые тут помянуты, истинные подвиги, покрывшие их славой и принесшие благоденствие их народу, совершали, только когда ими двигал разум и соображения государственные, а когда токмо чувства — печально сие кончалось. Пример Париса и Трои, когда сын царя забыл о своем долге и все променял на любовь прекрасной Елены, из-за чего его народ претерпел такие бедствия, а, главное, его род потерял все свое владение, не позволяет мне и помыслить идти столь неверным путем.

"Эту блесну — Дуньку — я у вас не заглотил. Не устраивает вас такой ответ, другого ждали? Нет уж, стандартных реакций вы у меня не получите — на таких проще всего подловить.

С какой стороны сейчас зайдете, мадам прабабушка?"

В глазах настоятельницы вспыхнули огоньки — то ли при повороте головы в них отразился свет от лампады, то ли строгая монахиня не сдержала своих чувств.

— Кто же тебе про Париса и Елену поведал? — только и спросила она, слегка поджав губы. — Неужто священник ваш покойный, отец Михаил?

"Вы палку не перегнули, сэр? "Бабуля"-то озаботилась совсем не тем, кто вам про Париса с Еленой напел, она другое спрашивает: откуда вы таких понятий про долг и честь нахватались. Про честь офицерскую тут пока и слыхом не слыхивали, а из образа косящего под рыцарей пацана вы сейчас сами вывалились.

Рыцарская честь — повиноваться сюзерену и умереть за даму сердца, которую, как сколько-нибудь значимую в переговорах величину, вы только что бестрепетно отвергли, а от ваших пассажей про долг за три версты имперским духом несет. "Умереть за отечество" и "долг превыше всего" — это на Руси пока в диковинку, да и благородный Роланд умирал за короля, а не за Францию. Насчет Агафьи и Евдокии не уверен, но Варвара отличие того, что вы тут наговорили, от привычных понятий если не разглядела, то спинным мозгом почувствовала — византийка же. ОТКУДА вы этого набрались, вряд ли поймет и в науку отца Михаила, скорее всего, не поверит, но мы тем не менее подтвердим "бабуле" вывод, к которому она вроде бы пришла на основе вашего, сэр, прочувствованного монолога. Тем более что валить все равно больше не на кого…"

— Он, матушка, — не стал спорить Мишка, — не раз предупреждал меня о пагубности подчинения разума чувствам и плотским соблазнам. О том же неустанно говорит и дед мой — воевода Погорынский Кирилл. Он же часто повторяет, что брак неравный есть зло как для того, кто берет выше себя по положению, так и для того, кто на такой союз соглашается. И особенно зло, если муж оказывается по положению и званию ниже жены. А потому мужам должно вначале свое и своего рода положение упрочить, а потом уже выбирать себе спутницу. Такой только союз освящен милостью Божьей.