Читаем Состязание певцов полностью

Роковой день поединка, когда все должно было решиться, наступил. Во дворе замка возведены были ограждения, словно предстоял рыцарский турнир. Для певцов внутри круга было поставлено два сиденья, занавешенных черной тканью, а позади них стоял эшафот. Ландграф назначил судьями двух сведущих в этом деле придворных, а именно тех самых графа Мейнхарда Мюльбергского и шенка Вальтера фон Фаргеля, которые сопровождали Клингзора на пути его в Вартбург. Для судей и для ландграфа были сооружены богато украшенные подмостки — прямо перед кругом, где должны были выступать певцы; к этим подмосткам примыкали места для дам и прочих зрителей. И лишь для мастеров была предназначена особая скамья, тоже убранная черным, — она стояла в стороне, рядом с эшафотом.

Тысячи зрителей заняли свои места, из всех окон замка выглядывали любопытствующие, некоторые забрались даже на крышу Вартбурга. Под звуки приглушенных труб и литавр из замка в сопровождении судей вышел ландграф. Заняли места на своей скамье и проследовавшие торжественным маршем мастера-певцы во главе с Вальтером Фогельвейдом. На эшафоте вместе с двумя подручными находился Штемпель, палач из Эйзенаха, гигантского роста человек с выражением лица наглым и жестоким; он завернулся в широкий кроваво-красный плащ, среди складок которого иногда виднелась рукоять огромных размеров меча. Перед эшафотом занял место патер Леонхард, духовник ландграфа, — ему надлежало напутствовать побежденного, провожая его в последний путь.

Тревожное молчание воцарилось в толпе, в тишине отчетливо слышался любой вздох. Люди в ужасе ждали неслыханных событий, которые должны были разворачиваться у них на глазах. Тут, украшенный знаками своего достоинства, на средину круга вышел маршал ландграфа, господин Франц фон Вальдштромер; он прочитал бумагу, в которой еще раз излагалась причина спора, а также содержалось категорическое повеление ландграфа, согласно которому побежденному в певческом поединке следовало немедленно отрубить голову. Патер Леонхард поднял вверх распятие, и мастера-певцы, опустившись на колени пред своей скамьею и обнажив головы, поклялись по доброй воле и с радостью в душе исполнить повеление ландграфа. Вслед за тем палач трижды взмахнул в воздухе своим широким, ярко блиставшим на солнце мечом и громовым голосом прокричал: того, кто будет предан в его руки, он берется казнить согласно правилам и по совести. Ударили в трубы, господин Франц фон Вальдштромер вновь вышел на средину и трижды громко и отчетливо возгласил:

— Генрих фон Офтердинген! Генрих фон Офтердинген! Генрих фон Офтердинген!

И Генрих, словно он того только и ждал, а прежде, никем не замеченный, стоял у самого ограждения, оказался в самом центре круга, не успело еще растаять в воздухе эхо третьего возгласа. Он поклонился ландграфу и твердым голосом произнес: исполняя волю ландграфа, он прибыл, дабы сразиться с тем мастером-певцом, который выступит против него, и готов покориться приговору избранных судей. Затем маршал двора подошел к мастерам, держа в руках серебряный сосуд. Каждый мастер должен был тянуть жребий. Вольфрамб фон Эшинбах, развернув жребий, обнаружил в нем условленный знак — он был избран, чтобы идти в бой. Смертельный страх овладел им, когда он представил себе, что должен будет сражаться с другом, но очень скоро ему подумалось, что небеса именно из милосердия избрали бойцом его, а не кого-либо еще. Ведь если победит Генрих, то сам он, Вольфрамб, умрет без сожаленья, но если победит он сам, то… скорее претерпит казнь, нежели допустит, чтобы Генрих принял смерть от руки палача. Испытывая в душе радость, с лицом светлым, занял он свое место. Но как только он сел напротив друга и взглянул в его лицо, непонятный ужас охватил его. Он видел знакомые черты лица, оно было мертвенно-бледным, но на нем жутким пламенем горели глаза, и Вольфрамбу невольно припомнился Назия.