Читаем Сошел с ума полностью

— Да, Миша, — опечалился Сырой. — Ты правильно понял — это конец. Называется «поймать окуня». Один поворот резца — пол-литра крови. Но наружу не вытекает, скапливается внутри. Вскрытие покажет: весь пищевод разрезан на абсолютно равные лоскуты. Не скрою, мучения адские. Рассчитано на полчаса. Можно запустить в зад, но в рот эффективнее. Кричать не сможешь. Красивая, молчаливая, геройская смерть. Напоследок надуешь много разноцветных больших пузырей. Первую партию сам увидишь. Незабываемое зрелище.

— И ничего нельзя изменить?

— Нет, Миша, уже нельзя. Слишком ты гордый человек. Не по чину. Давай, Артуша, приступай. Потом еще пивка попьем.

Человек-крыса, осклабясь в отвратительной ухмылке, медленно понес к моему лицу сверкающее острие, и тут я наконец отрубился. Щелкнул в голове спасительный клапан, и сознание блаженно погрузилось во тьму.

26. В КАМЕРЕ

Опять целый. Лежу на нарах, как король на именинах. Та же камера, та же параша. Но все же не верилось. Мелькнула даже блудливая мыслишка, что именно так выглядит рай — нары, окно в решетке, напротив, тоже на нарах, смуглый волосатый человек иного вероисповедания: брат.

— Теперь спать нельзя, — хмуро объявил брат Руслан. — Застукать могут.

— Кулаком по брюху, — вспомнил я.

— Зачем кулаком? — смутился. — Мы же не звери. Кунаки. Застукают — другого пришлют. Лучше не будет.

На мне — порванные прекрасные брюки, драная рубашка. Во рту вкус желчи и крови. Голова гудит, уши пылают. Но какие все это пустяки. Живой. Отдыхаю.

Руслан сидел в позе лотоса, могучий темно-коричневый живот горой навис на бедра. Воровато оглянулся на дверь.

— Для тебя радость есть, Миша.

— А?

Перегнулся, пошарил за спиной и — о, Боже! — извлек бутылку вина. Запечатанную, с яркой наклейкой.

— Тебе нужно. Попей. Только тихо.

Зубами сорвал крышку, мизинцем, без всяких усилий, вдавил внутрь пробку, протянул. Я приник к бутылке надолго, навсегда. Булькал, перхал, сосал до изнеможения, пока внутренности не залил с краями. Руслан наблюдал с сочувствием.

— Уши проткнул, печень вынет. Крепко за тебя взялся.

— Крепче не бывает, — подтвердил я, отдышавшись. В бутылке оставалось едва ли на треть. Прижимал ее к груди, как младенца.

— Чего задолжал, скажи?

— А ты не знаешь?

— Ребята говорят, человечка не сдаешь?

— Это он так думает.

— Сдай. Не держись. Может, помилует.

— Сдал бы, если бы знал как.

— Человечек кто, кунак тебе?

— Тамбовский волк ему кунак.

Руслан кивнул с пониманием:

— Игнатка грубый, кровь любит. Однако слово держит. Поторгуйся, сдай человечка. Тебе хорошо будет. Жить будешь, вино пить. Бабки в банке возьмешь. К девке пойдем. Гулять будем. Разве плохо? Помирать не надо, было бы за что.

— Эх, Руслан…

Вино усмирило кишки, прижженные кипятком. Я привалился к стене, закрыл глаза. Думать было не о чем. Абсолютная ясность перспективы. В третий раз Сырой додавит, поймает окуня, тут сомнений нет. Вобьет в глотку сверкающий стержень с насечкой. Выроет в сокровенной нежной глубине кровавую яму. Ему забава, мне — кранты. Ждать недолго, можно помечтать. Вспомнить Полину. Она совсем не такая, как уверял Сырой. Ее никто не знает, кроме меня. Заблудшее чадо любви. Пусть наваждение, пусть что угодно, но и с железом в горле я хотел бы заглянуть в волшебные глаза. Не насмотрелся, не налюбовался. Все время что-то отвлекало. Смешная, нелепая история со мной приключилась. Почти пятьдесят лет отпыхтел трудолюбивым, рассудительным, педантичным хорьком, а со смертью свело влюбленным юношей. Зато понял: только в дурости человек и бывает счастливым.

— Миша, — окликнул горец. — Допей вино, бутылку спрячу.

Я добулькал, хотя без прежней охоты. Предстояла последняя, почти нереальная попытка выкарабкаться, спастись. Теперь каждое слово, каждое движение должно быть взвешенным, точным. Без дублей.

— Картишки при тебе?

Руслан озадаченно поднял брови.

— Играть хочешь?

— Отыграться хочу.

— Ну давай, попробуй.

Нехотя, небрежно раскидал карты. Он оказывал мне красивую услугу: знал, что не расплачусь, но уважил последний каприз. Потянулась прощальная сика, безнадежная, как жертвоприношение. Карты двоились в глазах, с трудом отличал я семерку от десятки, вальта от дамы, но сумел за короткое время подзалететь еще на пяток тысяч. У Руслана постоянно выскакивали его три туза, а у меня, как песок из прохудившегося мешка, сыпалась всякая шваль.

Отложив карты, я сказал:

— Совесть меня мучает, Руслан.

— Пусть не мучает. У меня претензий нету.

— Долг есть долг. Не могу я так. По-другому воспитан. Карточный долг — долг чести.

— Да, верно, — согласился горец удрученно. — Помирай, но долг плати. Я сам такой, Миша… Сдай человечка, иначе нельзя.

— Не могу, не знаю, где он.

Оба мы глубоко задумались. Горец первым нарушил грустное молчание:

— У тебя, Миша, кто на воле есть? Может, родичи? Может, верный кунак?

Вот он сам и сказал что следовало. Но сразу я не ответил, хотя подмывало. Повеселев от вина, попросил у него зеркальце, чтобы глянуть на уши: не отвалились ли.

— Чего смотреть, — отсоветовал он. — Морда как морда. Другой нету.