Читаем Соседи полностью

Главу из романа с пышным названием «Счастливый день бригадира Щавелева» Семен Петрович однажды решился прочесть Марии Артемьевне. Читал он с выражением, часто взмахивал рукой, старался менять голос, когда читал слова, которые говорили разные действующие лица.

Глава ему самому нравилась, но, по мере того, как он читал, лицо Марии Артемьевны все больше мрачнело.

В конце концов она не выдержала:

— Ты рассказывал о твоем Щавелеве так интересно, что я думала, и здесь получится интересно.

— А разве тебе не нравится? — недоумевающе спросил Семен Петрович,

Она медленно покачала головой:

— Чему тут нравиться? Характер бледный, слова стертые, штампы так и летают...

Он неожиданно взорвался:

— Все-то тебя не устраивает, подумаешь, кто ты сама такая? Чего сумела добиться?

— Да ведь сейчас разговор вовсе не обо мне, — мягко возразила она.

— А я тебя слушать не желаю, — сказал он. — Не желаю и не буду, и очень жалею, что читал тебе...

Это была серьезная ссора, которая длилась необычно долго, целых пять дней. Семен Петрович не разговаривал с Марией Артемьевной, молча уходил, молча приходил, перебрасываясь только с Лелей короткими словами.

Леля же их и помирила. Однажды сказала:

— Надоело на вас обоих глядеть. А ну, немедленно помиритесь, слышите?

Мария Артемьевна первая подошла к нему, обняла за голову, как маленького.

Мир был заключен, но у него в душе остался осадок: как же это так, что ей не нравится его произведение?..

На этот раз, вернувшись от Крутоярова, Семен Петрович был сильно взволнован.

— Вот это человечище, — сказал он Марии Артемьевне, садясь напротив нее за поздний ужин. — Это, я тебе скажу, личность! Вот бы ты поглядела.

Она уже привыкла к тому, что каждого нового человека, с которым случалось познакомиться, ему хотелось познакомить и с нею, Машей.

— Никак влюбился? — спросила она, подавая ему стакан крепкого, как он любил, чуть ли не до черноты заваренного чаю.

— Не то слово, — сказал он. — Это — чудо! Можешь себе представить, до пятнадцати лет — мозгляк мозгляком, слабак, гнилушка, и сам своим уменьем, своей волей начисто переделал себя и вымахал в этакого богатыря, прямо Илья Муромец какой-то...

Щеки Семена Петровича пылали румянцем, глаза блестели.

«Вот, если бы так же писал живо, увлеченно, образно, как рассказываешь», — грустно подумала Мария Артемьевна.

— Ну все! — заявил Семен Петрович. — Убирай, Маша, со стола, начинаю вкалывать.

Мария Артемьевна знала его особенность — приниматься за работу сразу же после первого знакомства с материалом. Потом он еще не раз допишет, а то и переделает все сначала, но как бы там ни было, а начать он должен немедленно. Хотя возле окна стоял его письменный стол, он любил работать за обеденным. Неторопливо, с любовью разложил Семен Петрович на чисто вытертом столе листы белоснежной бумаги. Раскрыл блокнот.

— Знаешь, я решил назвать свою статью так: «Волшебник из Уфы». Как, хорошо?

— Нет, — чистосердечно ответила Мария Артемьевна. — Не очень.

— Но пойми, — он встал из-за стола, прошелся по комнате, ероша ладонью поредевшие свои волосы, — пойми, он же и вправду самый настоящий волшебник. Можешь себе представить, люди, которые годами, десятилетиями лежали неподвижно, потеряли всякую надежду когда-нибудь шевельнуть хотя бы пальцем ноги, вдруг начинают ходить. Да, ходить! К ним возвращается радость жизни, они познают счастье движений...

— Друг Аркадий, не говори красиво, — остановила его Мария Артемьевна. — Ты не на летучке и не дежуришь по номеру...

Но он вдруг, оборвав себя, посмотрел на Марию Артемьевну, словно никогда до того не видел и не знал ее.

— Слушай, Маша, я знаешь о чем подумал?

Она глянула в его внезапно просветленные глаза и сразу же поняла, о чем он подумал. За все годы совместной с ним жизни Мария Артемьевна научилась угадывать его мысли и большей частью безошибочно. Поначалу он удивлялся: «Откуда ты знаешь? Да ты что, колдунья никак?» Потом привык. И привык так же, как и она, считать, что так бывает только у людей, духовно близких друг другу.

— Так о чем же я подумал? — спросил он.

— О Рене, — ответила она. — Что, верно?

— Вернее верного.

Он вынул сигарету, размял ее между пальцами, просыпая табак на пол.

— Опять куришь дома, — мягко упрекнула его Мария Артемьевна.

— Я волнуюсь.

Она не стала больше укорять его, волнуется — так оно и есть. Пусть его курит в комнате, в сущности, он искренне взволнован.

— Ты согласна со мной? — спросил Семен Петрович.

— Пожалуй.

— Почему пожалуй? А вдруг получится?

— А если не получится? — спросила Мария Артемьевна. — Вначале у девочки появится надежда, и она будет надеяться, мечтать, что вот еще немного, и начнет ходить. Но если все-таки ничего не выйдет? Тогда жить ей будет еще труднее.

— Ну, хорошо, — не сдавался Семен Петрович. — А если все-таки получится? Ведь у Крутоярова сотни больных, исцеленных им. Вот прочитаешь мою статью, сама все увидишь.

Мария Артемьевна молчала. И он повторил снова:

— А если все-таки выйдет?

— Да, — вымолвила она наконец. — Все может быть...

Он непритворно обрадовался:

— Вот видишь, и ты того же мнения! Тогда я пойду, скажу Рене...