Читаем Соседи полностью

И тут вдруг наступила тишина – над Горенкой величаво всходило весеннее, уже теплое солнце, даруя всему человечеству надежду на то, что ночные страхи и ужасы развеются как дым и ласковый, добрый день согреет людей и о них позаботится. И проклятая дудка в лучах вечного светила утратила свою дьявольскую силу и беззвучно упала к ногам Головы, норовя закатиться куда-нибудь в тень. Голова брезгливо схватил ее, но она вдруг превратилась в гадюку и зашипела на него, пытаясь куснуть, но и тот не растерялся, перекрестил ее, и она снова превратилась в предательский неодушевленный предмет.

Пока Голова сражался с дудкой, все хвостатые обитатели Горенки разбежались кто куда, словно их ветром сдуло, и на Гапкином дворе остался только одинокий Хорек, который жалобно канючил о том, что должен же он когда-то свой сундук получить, потому как он старался изо всех сил…

Но Гапка не стала выслушивать эту ересь и устало захлопнула дверь перед его преисполненном скорбью лицом. Пробравшись, словно по минному полю, между зияющей в полу дырой и кучей осколков, оставшихся от некогда любимой люстры, Гапка в полном изнеможении рухнула на постель, моля Бога о том, чтобы он ниспослал ей долгий, освежающий душу и тело сон. А возле нее клубочком свернулась Светуля, потому как ее тахта была теперь в подземелье и спать ей было не на чем.

А Голова въезжал домой не под звуки фанфар, как положено победителю, а на обгаженном осле, потому как предстояло давать пояснения Галочке, а та хоть его и любила, но спуску ни в чем не давала, в квартире своей прописывать и не думала и чуть что угрожала отправить его обратно к Гапке, которую он боялся, как динозавра, и предпочел бы на веки вечные улечься отдыхать под зеленой травкой где-нибудь на Берковцах, чем опять наслаждаться с ней семейным счастьем. Шины «мерседеса» чуть слышно шуршали по недавно вымытому асфальту, людей на улицах почти не было, а ночь была безвозвратно погублена и к тому же было понятно, что она будет иметь весьма нелицеприятное продолжение: районное начальство начнет попрекать его крысами, хотя какие же они на самом деле крысы? Да и Галочка вряд ли потерпит, что он вот так прогулял всю ночь напропалую. Гапка так та вообще убила бы почем зря. Эх, надо же, в корчму зашел! Больше в нее, проклятую, ни ногой, разве что уж совсем будет невмоготу. Предаваясь таким тягостным мыслям, Голова подкатил к своему дому, возле которого нервно, зажав в руке телефон, прогуливалась Галочка. Увидев, что и он, и водитель живы, Галочка вместо того, чтобы наброситься на него с кулаками и приняться вырывать на его макитре остатки волос, подбежала и ласково прижалась к нему, словно он сделал ей дорогой подарок. Голова, который за тридцать лет семейного счастья отвык от каких-либо нормальных человеческих эмоций, сначала заподозрил иезуизм, но потом, чувствуя возле себя теплую, чуть всхлипывающую Галочку, догадался, что бить она его не будет и что она, может быть, действительно добрая.

– Я так рада, так рада, Васенька, что ты жив, ты даже представить себе не можешь, ты только больше так не поступай, хорошо? – приговаривала Галочка, прижимаясь к нему и целуя его пропахшее подвальной плесенью и крысами лицо. – Идем домой, я тебя вымою, накормлю и спать уложу, тебе, Васенька, отдохнуть нужно. Ты, дружок, не обижайся, но возраст у нас с тобой уже не тот, нужно себя беречь, а не прогуливаться по ночам…

– Да я не гулял, – попробовал было объяснить Голова, – просто так получилось.

– Вот и хорошо, хорошо, не нужно ничего объяснять, – перебила Галочка, и, махнув рукой водителю, чтобы тот наконец уехал, она повела его домой.

– А фрак? Как с фраком быть?!! – закричал им вдогонку водитель – Какой фрак? – встревожилась Галочка. – Что за фрак? Ты что на балу был?

– На балу у сатаны, – хихикнул водитель, отдавая Василию Петровичу изрядно побитый молью, но в то же время все еще щегольской фрак.

Голова свернул его в рулон, засунул к себе под мышку и крепко прижал к себе локтем, чтобы не потерять. На какое-то мгновение ему показалось, что фрак как бы пульсирует, словно и он живет своей собственной, неведомой никому жизнью, но Голова отмахнулся сам от себя и списал все на усталость. А дома Галочка, как и обещала, вымыла его и обиходила, и он сразу же ощутил себя радостным младенцем на руках у мамаши. «Это надо же, – подумал он, засыпая в пушистой, свежей постели, на тщательно взбитых подушках, – тридцать лет мог как в раю жить, а прожил в аду. Впрочем, сам же и виноват. Только бы мое дерево никакая стерва не срубила».