Читаем Солнце не померкнет полностью

— Камень день ото дня становится тяжелее, Попов, — произнес Бектемир, шутливо упирая ему в живот кулак. — Народ на всех скоростях выпускает новенькие пушки, танки. Глаза у тебя или дырка на овчине? — вдруг гневно махнул он головой. — Чтоб тебе пусто было…

Попов виновато улыбнулся, опустил голову и продолжал потирать свои ноги.

— Послушай меня, — Бектемир обнял Попова за плечи. — Сегодня немец атаковал шесть раз и занял шестьдесят аршин. Мне кажется, что Никулин вернет эту землю все равно…

— Капитан наш — золото, — покраснел Попов.

— Все бы так воевали!

— Вот и воюй, — Попов неопределенно пожал плечами.

Через два часа немцы подвергли позиции батальона ураганному обстрелу, бросив в бой танковый десант.

И тут случилось неожиданное. Попов со связкой гранат кинулся под танк. Танк загорелся.

Бойцы переглянулись. Так раскрылось сердце одного из их товарищей, тихого, невзрачного на вид человека.

Ночь прошла сравнительно спокойно.

Холодным, морозным утром Бектемир, продрогший, сидел в окопе. Бойцы выдыхали клубящийся пар. На их ресницах, усах, бороде сверкал иней. Земля хрустела.

Черновато-желтое, грязное лицо Бектемира, иногда искажалось гримасой боли. Ныло под левой лопаткой.

Это во время атаки один немец стукнул Бектемира по спине чем-то тяжелым. Сначала боец не ощутил боли и даже успел проткнуть фрица штыком. Но вот сейчас она дала о себе знать.

Прибежал Хашимджан Сеидов, как всегда озабоченный, суетливый.

— Жив? Вчера многие из нашей роты погибли. И сам я, казалось, тысячу раз умирал и тысячу раз воскресал, — произнес он, присаживаясь к земляку.

— Где ваша давешняя тетрадь? — спросил Бектемир.

— На что она тебе? Попроси лучше горячей пищи. Или "водицы райской". Лицо-то у тебя бледное, как капустный лист, — ответил Сеидов с братской заботливостью.

— Без шуток, — ответил Бектемир. — Ночью не успели дойти мы до врага, пришлось залечь. Голову ни на секунду нельзя поднять. Ноги тяжелые, точно камень. Вдруг я вспомнил про твою книжечку. Подумал я: если вдруг что-нибудь случится с Хашимом-ака, то и тетрадь пропадет. И горько мне стало. Поругал я себя за то, что не сказал до сих пор. Примите меры к сохранению этой книжки. Пусть народу останется она. Запишите в нее еще одну поговорку: "Прислушайся к слову друга — иначе раскаешься".

Сеидов удивился душевной красоте этого простого парня, его человечности.

— Вы пошлите ее домой, подальше от смерти, — посоветовал Бектемир.

— Будь спокоен, братец, — улыбнулся Сеидов. — Тетрадь попала в надежные руки. Я сам безмерно рад этому случаю.

— Так у кого же тетрадь? — оживившись, спросил Бектемир.

— Дал я ее на хранение одному ученому. Доволен? Вчера мне пришлось зайти в санбат. Там я встретил своего московского учителя. Двенадцать языков знает. По-узбекски остер говорить. И на аския способен не хуже любого узбека. Одно время он приезжал в Ташкент, читал нам лекции. Тогда я был аспирантом.

Сеидов вздохнул, мечтательно улыбнулся:

— Такое времечко было, что и пищей для меня и сном являлась книга… Однажды я пригласил ученого к себе домой. Вечером это было. Он постучал в комнату. Вышел, значит, мой дядя… Ученый, приложив руки к груди, сказал: "Если ты ценишь слова более, чем изумруд, то смотри не на меня, а на мои слова". Потом этот ученый пояснил моему дяде, что эта фраза принадлежит великому Алишеру Навои.

Бектемир, довольный, смеясь, еще раз повторил их.

— Удивительный русский ученый. Большевик, — продолжал увлеченно Сеидов. — Да… Значит, захожу я в санбат, а среди раненых сидит мой учитель. В телогрейке, на голове какая-то старая ушанка, за кожаным поясом — книга. Одна нога забинтована до самого коле: а. Уговаривали его выехать из Москвы, не согласился он. Не вставая с места, обнял меня. Поинтересовался научными работами своих друзей, учеников из Узбекистана.

Опять Сеидов мечтательно улыбнулся. Видно, вспомнил о былых временах.

— Ну и показал я ему свою книжицу. Ученый полистал, пробежал глазами. "Изумруд! Изумруд!" — произнес он взволнованно. Я ему сказал: "Возьмите с собой. Вернусь живым — возвратите. А если не суждено, пусть останется вам на память". Задумался он: "Я еще не возвращаюсь. Хромой Тимур завоевал полмира. А для хромого профессора разве не найдется какое-нибудь дело на фронте!" И оставил он книжечку, чтобы читать в госпитале, а йотом пошлет жене. Теперь моя душа спокойна… Ну, мне нужно идти, — заторопился Сеидов, — на минутку ведь забежал.

Вслед за Сеидовым, улыбаясь, как всегда, явился Азимов. Его длинное красивое лицо теперь опухло и пожелтело. Бектемир от души любил Азимова, ему хотелось чем-нибудь поднять его настроение.

Не успел связист сесть, как Бектемир, щёлкнув портсигаром, "протянул сигареты.

Азимов, сняв толстые, грубые рукавицы, сунул их в карман. Покрутил в своих тонких пальцах сигарету, затем франтовато сжал ее в уголке губ.

— Эх и получил же я наслаждение — пять часов спал. Вот! — хвастливо заявил он. — Да еще где вы думаете? В землянке девушек!

Бектемир облизнул губы и, заинтересовавшись, подвинулся ближе.

— Как это тебе удалось?

Азимов несколько раз затянулся, поморщился: