И пытаюсь сложить свои бумажки так, чтобы она могла протереть мой столик, хотя что-то не похоже, чтобы она рвалась это сделать. И все-таки кончается тем, что я веду себя, как остолоп. Что сделал бы козел за столом, на котором стоит чашка кофе? Правильно, его неловкие и неуклюжие копыта не смогли бы ничего убрать. Любая попытка кончилась бы катастрофой.

И все-таки мне удается отодвинуть свои бумажки на край стола. И они тут же радостно разлетаются по всему полу. Я наклоняюсь за ними, держась рукой за стол. Стол качается. Мой затылок находится на уровне столешницы, а стол качается. Надо мной слышится надрывный звук скользящих со стола чашки с кофе и других предметов. Я оказываюсь в мультяшке, в которой все идет шиворот-навыворот. Происходит тысяча катастроф, несчастий, столкновений и неудач. Про себя я произношу то, что каждый мультяшный герой произносит, когда понимает, что катастрофа уже неминуема.

Я говорю:

— А-а…

И как раз в это мгновение чашка с уже остывшим содержимым и тарелочка с крошками и двумя кусочками паприки падают мне на затылок. Я мокрый, как курица. И весь в крошках. По спине скользит паприка. Меня с моими бумажками, которые я держу в руках, омывает кофе. Я кладу их на стол и чувствую, как коричневая жидкость оставляет у меня на спине темные полосы. Кофе течет по бумаге, и, когда я пытаюсь стереть его, буквы превращаются в размазанные синие пятна.

Я вздыхаю, Братья & Сестры, и думаю, что остолопу сейчас было бы лучше, чем мне.

Остолоп может протянуть свое глупое «Му-у!» или «Хрю!» или «Бее-е!», и все сразу поймут, что других слов у него нет. Все-таки он всего-навсего остолоп. А я — парень, стою на коленях перед лучшей в мире девчонкой, которая еле сдерживается, чтобы не расхохотаться, потому что я вел себя, как остолоп. Стараясь быть джентльменом. И вы хотите, чтобы я с этим смирился?

Это невозможно, Братья & Сестры.

Это никак невозможно, особенно в такой день, когда дебильная судьба ополчилась против тебя.

Эта дебильная судьба сделала тебя героем комикса, козлом или Чаплиной.

Я беру себя в руки и говорю:

— Я облажался на все сто. Верно? Ты довольна?

Холодно и спокойно. Больше мне ничего не остается.

— Это было круто, — говорит она тоже холодно и спокойно. Потом снова прыскает и выдавливает: — Прости, пожалуйста.

— Хорошо тебе смеяться, — говорю я и улыбаюсь.

Я улыбаюсь суровости жизни, но не намерен показывать Маленькой Буре свои чувства. Про себя я плачу.

Про себя я превращаюсь в черепаху и втягиваю все лапы в панцирь, чтобы сделать вид, будто ничего особенного не случилось.

Про себя я вою.

МОЯ ЖИЗНЬ КАТИТСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! Я НИКОГДА НЕ СТАНУ ВЗРОСЛЫМ!

Я вою.

А внешне я улыбаюсь ей, и она улыбается мне, и я говорю:

— Я еще вернусь. И тогда, возможно, не облапошусь.

— Это было круто, — повторяет она и смеется, и мне кажется, что я никогда не слышал более прекрасных слов.

Можно ли пережить такое?

Можно ли пилить дальше и думать, что жизнь все-таки продолжается?

Да, можно. Можно. Пусть жизнь жжется! Но все-таки она продолжается! Я снова отправляюсь в город, потом домой и опять в город, прежде чем окончательно возвращаюсь и готовлю обед для семьи. Ожог ожогом, но я настаиваю, что жизнь на этом не кончается.

— И это самое главное, Адам, — говорю я себе. — Борьба только начинается.

В ту ночь мне ничего не снится.

В шесть часов я просыпаюсь как огурчик.

И засыпаю опять.

Мне ничего не снится.

И я стою на своем.

Среда, 17 июля

Об этом дне мне даже не хочется говорить. Я не скажу ни слова ни о папаше, ни о Франке. Не вспомню о маме, Сёс, объявлениях о смерти, завтраке или Старикашке-Солнце. Это дохлый день. На самом деле он даже не существует. В новом году — если для бедного Адама вообще настанет новый год, — этого дня в календаре не будет. Когда время дойдет до этого проклятого идиотского 17 июля, вместо него будет просто пустота.

Должно быть, именно в такой день утонул «Титаник», началась мировая война или родился Гитлер. (Как ни странно, Гитлер родился в другой день. 20 апреля. Я проверил.) Но я ЧУУУУУУУУВСТВУЮ, что денек был точно такой же.

От этого дня остались всего три минуты. Остальное потонуло на многотысячной глубине и стало пищей для рыб. Но эти три минуты ваш обожаемый Адам забудет еще не скоро. Они заняли место в моей памяти, как монумент из твердейшего гранита.

Я говорю о трех минутах в среду 17 июля от 13:26 до 13:29 — этот идиотский день я запомню навсегда как самый бездарный день в моей жизни. Он оказался вершиной самой тупой судьбы в мире. Ведь я понимал, что судьба не спускает с меня глаз, что ей нравится бить кулаком или ногой мне по яйцам. Все до и после этих трех минут в тот день я могу забыть. Я не стану рассказывать, как мне было страшно и как я выдержал все пытки, которые влюбленный Адам должен был выдержать. Не стану донимать вас подробностями о том, что пережил и как мог бы все изменить. Не стану говорить, что Франк посоветовал мне, когда мы за час до того встретились в «Багель и Джюс». Братья & Сестры, я могу лишь сказать, что в 13:26. я был чист, как мог быть чист только влюбленный Адам.