Читаем Солнце далеко полностью

Размышляя о вчерашнем, он еще раз вспомнил свой разговор с Павле. Подавленный, он задумался. Ему было стыдно и неприятно, но что-то протестовало в нем против этого чувства. Он презирал раскаяние и угрызения совести и решил, что он просто устал и что у него болит голова просто потому, что он плохо спал. Прежде всего решил умыться и побриться. Встав, он сбросил шинель и куртку и вышел наружу. Здесь, не обращая внимания на мороз и ветер, он помахал раз десять руками, сделал несколько упражнений для ног и корпуса, потом разделся и обтерся снегом. Так он поступал каждое утро, не обращая внимания на непогоду. Десять лет делал он эту утреннюю гимнастику, обливался холодной водой и обтирался снегом. Перед войной он всегда первым начинал купаться в Мораве, а переставал последним; и крестьяне рассказывали, что он купается, загорая на льдинах, даже когда лед идет по реке. Возвращаясь к себе, командир заметил на дверях надпись: «Счастливого 1943 года!» — и грустно улыбнулся. Войдя в хижину, он приготовил прибор для бритья и начал бриться…

Он раздумывал о своем столкновении с Павле, о состоянии отряда. В правильности своей позиции он не сомневался. Он обдумывал ее в течение долгого времени и теперь был уверен, что это единственно возможный и разумный план, разработанный человеком, который знает, что такое война. План, выдвинутый Павле, удивлял его. Как он мог додуматься до такого опасного плана? Особенно беспокоило его упорное желание комиссара провести свое намерение в жизнь любыми средствами. Павле каждую минуту подчеркивал, что именно он, больше, чем кто бы то ни было другой, отвечает за судьбу отряда. Пусть так, он партийный руководитель, но имеет ли он право так упрямо вмешиваться в военные дела, в которых у него нет настоящего опыта? Уча целый год командует отрядом, он неоднократно вызволял его из самых тяжелых положений и добился больших успехов в борьбе. Благодаря его заслугам, и прежде всего его военным способностям, отряд в прошлом году не постигла судьба многих отрядов в Сербии. Павле не считается с этим. Он хочет навязать штабу и партийной организации собственные, совершенно несерьезные тактические идеи. Как же должен действовать он, командир? Поступить вопреки своему мнению и своей совести? Во имя чего? Во имя какой-то дисциплины? В подобных обстоятельствах это слишком большая жертва. Так могут поступать только безвольные люди, не знающие, чего они хотят, и не имеющие сил осуществить то, что велит совесть. Нет, он никогда не подчинится этому, никогда! И в чем, собственно, смысл так называемой тактики Павле? Вот уже целую неделю они избегают боев. И что получилось? Паника и страх овладели всеми бойцами. Если это положение и дальше продлится — отряд окончательно деморализуется и погибнет. Нет, бежать и уклоняться от столкновения с врагом больше нельзя. Нужно драться, хоть это и сопряжено с огромным риском. Риском?.. Нет, рискованно то, что предлагает Павле. Это значит поставить на карту судьбу отряда. Гораздо меньше риска остаться на Ястребце и воевать здесь, в наиболее благоприятных условиях. Что ж, пусть его сменят! Плох тот командир, который не готов стать простым солдатом. Драться, вопреки всему драться! Нужно убедить в этом Павле. Но почему комиссар так странно себя ведет? У Учи задрожала рука. В разбитом зеркальце отразилось плохо выбритое лицо, бледное от горечи и разочарования.

— Во-время ты побрился! На хребте колонны болгар и немцев. Большая группа немцев, движется, очевидно, прямо на нас, — неожиданно входя, сказал Вук.

— Ага! Очень хорошо! Знаешь, сегодня мы примем бой! Нам нужно как можно скорей добиться победы.

— Знаю. Ну и что, ведь я не говорю об отступлении.

— Вот и хорошо. Прикажи всем быть в боевой готовности и вышли еще одно отделение в охранение. Я сейчас приду.

Вук ушел. Уча разбудил Павле и Гвоздена. Еще не вполне проснувшись, Павле, правда неуверенно, высказал свое мнение: лучше не принимать боя и сразу отступить. Но Уча решительно воспротивился, и комиссар сдался перед его авторитетом. Правда, он сомневался в удачном исходе сражения, но ему начинало казаться, что сам он тоже зашел в тупик, и это лишало его обычного спокойствия и решительности. Самоуверенность Учи и пугала и успокаивала Павле.

Словно угадав мысли и чувства комиссара, Уча остановился в дверях и посмотрел на него. Павле покраснел. Желтоватые искры заиграли в его карих глазах. Какая-то тень сомнения промелькнула в сознании Учи, но отступать было поздно, и, борясь с собственной неуверенностью и сомнениями Павле, он еще тверже решил, что именно на этой позиции необходимо принять серьезный бой с немцами. Он страстно желал победы — не только ради отряда, но и ради Павле.

Они вышли. Уча приказал Гвоздену построить роты, а сам отправился осматривать позицию. Павле присоединился к Гвоздену.